Страница 48 из 110
Поцелуи их проникали прямо в сердце, но Сьюзан не плакала. Зато плакала Джейн – тихо, неотступно, не отрываясь от домашних дел, лишь пряча лицо…
В эту первую ночь Сьюзан читала допоздна. Как всегда, помылась, заплела косу, легла с книгой на кровать – и читала внимательно, слово за словом, час за часом. Так и не пролила ни одной слезы – и чувствовала, что плакать не сможет. Переворачивала страницу за страницей, пока не ослабела от усталости. Тогда отложила книгу и взглянула на часы. Три часа ночи. Марк мертв уже почти двенадцать часов. Она взглянула на его пустую постель – и вдруг, будто вслепую, перебралась туда, свернулась калачиком в ложбине, оставленной его телом, уткнулась лицом в подушку, на которой покоилась его голова. И тогда, словно бьющий из камня источник, из глаз наконец хлынули слезы.
* * *
Люди – странные создания. Почему-то считают: само то, что они рядом и их много, может утешить. Или, по крайней мере, помочь не думать о том, что Марк мертв. К ней приходили целыми толпами и старательно болтали о другом. Каждый день заглядывал Хэл и неизменно повторял:
– Если тебе чем-то надо помочь… может, по дому что-то нужно…
– Спасибо, Хэл, – отвечала Сьюзан. Хорошо, что все слезы она выплакала в первую ночь и теперь встречала посетителей с сухими глазами. – Если что-то понадобится, обязательно тебя попрошу.
Нельзя сказать, что ей недоставало Марка в том практическом плане, что имел в виду Хэл. Марк не слишком-то много делал по дому. В тех вопросах, в каких женщины обычно зависят от мужчин, она от него не зависела. Все по хозяйству делала сама, не раздумывая, так что Марк об этом даже не знал. Так было легче – сделать самой и больше об этом не думать. Нет, ей недоставало Марка там, где никто заменить его не мог. Недоставало его вечерних возвращений. Пока он был жив, Сьюзан не понимала, что шесть часов вечера – время его прихода с работы – становились для нее кульминацией дня. И теперь, зная, что его автомобиль больше не покажется из-за поворота, она все равно мучилась безнадежным ожиданием.
«Он не приедет, – решительно говорила она себе. – Никогда больше я не услышу три гудка». И все равно ближе к шести начинала прислушиваться. Вечер тянулся бесконечно; Сьюзан старалась чем-то себя занять, помогала Джейн укладывать детей. Каждый вечер они весело целовали ее «и за папу». Сьюзан мирилась с болью – ведь благодаря этому ритуалу Марк хотя бы для них оставался живым.
И вечер за вечером к ней являлись соболезнующие. Люсиль заходила почти каждый день, оставив детей на Хэла. Бесконечно болтала о прошедшем дне, о том, как поживают «наши девчонки», о том, чем стоит заняться самой Сьюзан, «чтобы развеяться».
– Конечно, Сью, сейчас тебе ничего не хочется, это понятно. Но знаешь, как станет чуть полегче, возвращайся к нам в бридж-клуб! Все наши девчонки будут рады. Право, Сью, всегда найдется чем занять время, стоит только захотеть…
– Да, верно, – рассеянно отвечала Сьюзан.
Над крышей амбара поднималась огромная луна – первая полная луна со смерти Марка. Они всегда выходили вместе на крыльцо полюбоваться луной. Даже в холодные зимние ночи надевали пальто и выбегали наружу, дрожа, глотая холодный воздух и смеясь. «Давай так делать, пока будем живы, Сью!» – говорил Марк…
Люсиль о чем-то ее спросила.
– Прости, не расслышала, – ответила Сьюзан.
– Да я говорю, всегда интересно было, что ты делала в Нью-Йорке в день, когда Марк заболел, – объяснила Люсиль. – Он все твердил, что нельзя тебе звонить, что у тебя там что-то важное…
И вдруг Сьюзан ясно представила, как Марк, опасно больной, умоляет не звонить ей, не беспокоить из-за него.
– Я не хотела уезжать в то утро, – сказала она, – но он настоял. Пообещал вернуться домой пораньше и отдохнуть, если я уеду.
– Ну да, он говорил, у тебя там какое-то страшно важное дело, – повторила Люсиль.
– Тогда казалось, что очень важное, – ответила Сьюзан, – а сейчас… сейчас и говорить об этом не стоит.
Люсиль немного помолчала. Кажется, не знала, что еще сказать.
– Вы все так добры ко мне, – мягко сказала Сьюзан. – Но мне уже лучше. Наверное, сегодня смогу уснуть.
Люсиль тут же встала и тепло поцеловала ее в щеку.
– Ладно, Сью, милая, тогда я прощаюсь. Завтра увидимся! Кстати, в одном журнале сейчас печатают классный новый роман с продолжением! Я тебе принесу.
Энергичным шагом она вышла за ворота, и Сьюзан услышала, как взревывает и трогается с места ее автомобиль. А после, как и всегда в конце долгого одинокого дня, на плечи ей рухнула ночь. Долгая ночь, которую придется как-то пережить. Она сидела, глядя на луну в небесах. Можно было пойти в постель – но проще сидеть здесь, чем запираться в невыносимом одиночестве спальни. Смотреть на луну, думать о Марке, вспоминать каждую черточку его лица…
Думая об этом, она вдруг припомнила глиняную голову Марка, которую так и не довела до конца. Уже много месяцев о ней не вспоминала. Но сейчас, в ночи, Сьюзан охватило внезапное и нестерпимое желание на нее взглянуть. Взяв на кухне керосиновую лампу и спички, она пересекла лужайку, залитую луной, и вошла в неизмеримую темноту амбара.
Сьюзан зажгла лампу и поставила на ящик. Подошла к полке, которую повесил Марк на дальнюю стену амбара; ощупав ее шершавую поверхность, нашла хорошо знакомые очертания. Поднесла голову к свету, сняла ткань, в которую она была завернута, – и лицо Марка оказалось у нее в руках. Сьюзан присела перед лампой, держала голову перед собой и не сводила с нее глаз. Теперь лицо в точности как у Марка – мертвого. Смерть придала ему сходство с глиной. Портрет закончен. Посидев так немного, Сьюзан склонила голову и прижалась щекой к глиняной щеке. Ее плоть была теплой и мягкой, а глина холодна, и тверды неподвижные губы. Сьюзан снова завернула голову в покрывало, прижала к себе локтем и, взяв в руки лампу, отнесла на полку и поставила на прежнее место.