Страница 46 из 110
– По-видимому, где-то поблизости имеется источник инфекции, – сказал он. – Вы проверяли свой колодец? На старых фермах колодцы часто бывают заражены.
– Нет, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Я об этом не думала.
– Вот как? – сказал доктор. И, немного помолчав, добавил: – Вообще-то это ваша ответственность – думать о таких вещах.
– Мне бы тоже в голову не пришло, – пробормотал отец.
– Мне следовало об этом подумать, – сказала Сьюзан, чувствуя, словно вонзает в себя нож. – Это я захотела сюда переехать, – безжалостно продолжала она. – Если бы мы остались в прежнем доме, с городским водопроводом, ничего бы не произошло.
Доктор снова кашлянул.
– Ну-ну, Сьюзан, – сказал отец, – что толку в таких разговорах? Этим делу не поможешь.
– Я хотела переехать сюда, потому что здесь мне удобнее работать, – договорила она тем же звенящим голосом.
Доктор молчал.
– Ладно, неважно, – сказала Сьюзан и наклонилась вперед. – Что нам теперь делать?
Прошедший день в ее сознании растаял. Никогда его и не было, этого дня!
– Нужно отвезти его в больницу, – ответил доктор. Сьюзан чувствовала, что он наслаждается своей властью над ней. Он встал. – Немедленно вышлю сюда карету скорой помощи, – добавил он безжалостно. – А вам пока необходимо принять все меры предосторожности. Я сообщу, что нужно сделать.
И он ушел. Сьюзан обратила взгляд на отца.
– Пойду узнаю, чем помочь, – сказала она, не в силах сидеть на месте. По дороге к двери остановилась и поцеловала венчик густых седых волос на отцовской голове.
Но помочь было нечем.
Она помялась у постели Марка. Начала нерешительно:
– Может быть, нам…
– У него все есть, миссис Киннинг, – твердо ответила медсестра. – Я за всем присмотрю.
Сьюзан снова сошла вниз, к отцу. Он не двинулся с места – так и сидел там же, у окна. Сьюзан подошла, присела на широкий подоконник. Окно было открыто, дул прохладный сентябрьский вечерний ветер. Сьюзан долго смотрела в сад, затем перевела взгляд на отца.
– Я ошиблась? – спросила она. – Мне следовало отказаться от половины жизни? Как знать, может, это бы его спасло?
– Что толку задаваться такими вопросами? – ответил отец. Он сложил вместе, кончиками пальцев к кончикам, свои красивые руки и задумчиво их рассматривал. – Когда отказываешься от половины жизни, неважно, почему и зачем, – заговорил он наконец тихо и ясно, – то становишься совершенно другим человеком. Не просто половиной от того, что могло бы быть. Нет, эта жертва уродует тебя и превращает в совершенно другое существо. – Он помолчал, а потом заговорил снова: – Твой дед жил только ради музыки, а жена его и дети чуть не голодали. Я дал себе клятву: никогда не обращаться с женщиной так, как он обращался с моей матерью. А твоя мать была прехорошенькая, когда мы поженились, и совсем молоденькая, да и мне было только двадцать два, и я обещал заботиться о ней. Она боялась, что мы не сможем жить без постоянного дохода; тогда я решил не полагаться на свои литературные заработки и устроился преподавать. Но в итоге, быть может, поступил с ней хуже, чем мой отец с матерью. Жить со мной тяжело. Сам понимаю, но ничего не могу поделать.
Сьюзан молчала. Во что бы она превратилась, если бы осталась в том домике и позволила Сьюзан Гейлорд медленно умирать день за днем, час за часом?
– Другие не понимают, – продолжал отец, разведя ладони, – что вопрос тут не в пользе для общества. Мир сможет прожить без еще одной симфонии, или стихотворения – или что там еще творят люди вроде нас с тобой, потому что не могут не творить. Вопрос в том, нам-то что с этим делать? – Он замолчал, снова сложил ладони вместе. – Вот что я тебе посоветую: если можешь бросить – брось. Сможешь без этого жить – отлично. Тогда все станет намного проще. Другие будут лучше тебя понимать – и любить начнут больше, потому что ты перестанешь от них отличаться. Господи, как же они ненавидят любого, кто на голову выше их! Все сделают, лишь бы стащить на свой уровень, хоть бы ради этого пришлось голову тебе отрезать!
Он умолк. Молчала и Сьюзан, глядя на его изящные руки, снова и снова повторяя в смятенном сознании только что услышанные слова. Что ей делать, как быть – пока совсем не понимала. До сих пор она жила естественной бессознательной жизнью ребенка, жила каждым уголком своего существа. И именно такую ее любил Марк. Вот единственное, что она знала твердо.
* * *
В доме стояла такая тишина, что от отдаленного рокота машин, бурящих скважину для нового колодца, казалось, становилось только тише. Старый колодец Сьюзан сразу запечатала. Пить из него никто и никогда больше не будет. Сама она на время работ переехала в родительский дом.
– Оставайся у нас, пока не вернется Марк! – просила мать.
Но Сьюзан лишь ночевала в доме, где выросла; днем ей становилось здесь невыносимо, и она возвращалась к себе. Дни превратились в пустые промежутки между посещениями Марка. И с утра, и после обеда она считала минуты до момента, когда откроет белую больничную дверь и войдет в одиночную палату, где он неподвижно лежал на постели. Слабо улыбался ей, почти не разговаривал. Каждый день, утром или после обеда, Сьюзан встречала там его отца или мать. Вместе они никогда не приходили: кто-то должен был оставаться на ферме, доить коров и делать прочие неотложные дела.
– Как тебе кажется, Сьюзан, ведь наш паренек неплохо выглядит? – сиплым шепотом спрашивал его отец. И Сьюзан всегда отвечала громко и бодро:
– Очень хорошо выглядит! Он обязательно поправится!
А его мать больше молчала. Только крепко сжимала руку Сьюзан и улыбалась ей улыбкой, смутно напоминающей Марка. Порой все полчаса – разрешенное время посещения – они, держась за руки, сидели у его постели, но Марк не разговаривал ни с женой, ни с матерью. А потом, когда время заканчивалось и обе выходили на улицу под яркое осеннее солнце, Сьюзан говорила:
– Чудесный сегодня день, правда? Я рада, что погода не портится. Марку сейчас нужен здоровый воздух.
– Да, здоровый воздух – это самое главное, – соглашалась его мать.
Они улыбались друг дружке и расходились, потому что больше сказать было нечего.
И день за днем Сьюзан хранила веру, что Марк соберется с силами и победит болезнь. Он нужен ей, и сам это знает. Это она повторяла ему снова и снова:
– Милый, без тебя вся наша жизнь остановилась. Мы так тебя ждем!