Страница 44 из 110
Теперь в самом деле можно было ненадолго о них всех забыть. Забыть умом – но не сердцем. Сьюзан сидела у окна, глядя на проносящиеся мимо пейзажи. Мысль ее нетерпеливо летела вперед, за холмы. Скоро начнутся пригороды, потом покажутся плоские крыши Джерси и небоскребы центральных улиц. Ненадолго Сьюзан задумалась о небоскребах. Что, если установить перед ними скульптурные группы – фигуры рабочих, которые их строили? Она прикинула в уме соотношение размеров человека и исполинской башни. Разумеется, фигуры должны быть больше человеческого роста, иначе на фоне небоскреба, в его огромной тени будут выглядеть мелкими, как букашки. Словно раздавленными тем, что сами создали… Ничего не решив, она отложила эту идею в дальний ящик сознания. Сейчас ей хотелось изваять не группу, а отдельную человеческую фигуру, полную неукротимой жизни: показать энергию, струящуюся сквозь мышцы и кости, сквозь сосуды и нервы. Дэвид Барнс был прав. Знания, которые он почти навязал ей, драгоценны: в них источник творчества. Сьюзан улыбнулась, вспомнив, как Крейтон все лето не мог понять, чем она занимается. Но мужчины всех женщин судят по своим женам – а жена Крейтона, если она у него есть, должно быть, какая-то робкая мышка, занятая домом и кухней, которая терпеть не может его работу. Сьюзан прямо слышала, как она чопорно говорит: «Мой муж – ученый». А про себя добавляет: «Режет мертвые тела… ох, нет, даже думать об этом не могу!» На миг Сьюзан увидела ее как живую и тихо рассмеялась.
Поезд начал пересекать улицы, в окно поплыл кислый болотный запашок. Вдалеке, на фоне безоблачного неба, серебристо сверкали небоскребы. Сьюзан глубоко вздохнула и сцепила руки. «Хорошо, что я не стала слишком наряжаться», – подумала она.
* * *
Все время, пока такси пробивалось через уличные пробки, у Сьюзан отчаянно колотилось сердце. Она сидела спокойная и собранная, а сердце тяжело билось внутри. Сама она совсем не волновалась – только сердце не находило себе места. И когда вошла в тихую приемную, устланную толстым пушистым ковром, оно подскочило к горлу и едва ее не задушило.
– Ваше имя? – лениво поинтересовался голос из-за конторки.
– Сьюзан Гейлорд, – ответила она.
Над конторкой выросла белокурая голова. Девушка изумленно уставилась на Сьюзан.
– Так это вы? – воскликнула она. – Минуточку… присядьте, пожалуйста…
И закричала в телефон:
– Мисс Гейлорд! Сьюзан Гейлорд! Да, точно!
Сьюзан сидела в плюшевом кресле и ждала. Девушка из-за конторки смотрела на нее, широко открыв голубые глаза. А через несколько секунд в приемную вбежал молодой человек с симпатичным мальчишеским лицом и сразу протянул ей обе руки.
– Мисс Гейлорд! Мы ждали от вас телеграмму. Только что звонили Дэйву Барнсу, он просто рвет и мечет…
Сьюзан поднялась на ноги.
– Я не подумала, что надо отправить телеграмму, – смущенно призналась она. – Он вызвал меня сюда, я и приехала.
Но молодой человек, кажется, не слышал. Он подхватил Сьюзан под руку и повел за собой по коридору в светлую квадратную комнату, обставленную в темных тонах.
– Присаживайтесь, присаживайтесь! – говорил он. – Я, кстати, Джонатан Халфред. Сын своего отца, и ничего более. А теперь расскажите о себе! Не могу описать, в каком восторге мы все от вашей работы! Знаете, это ведь просто совершенство! На Новый год мы открываем мемориальную больницу имени моего отца, и в большом холле, напротив входа, хотим установить скульптурную композицию, но долго не попадалось ничего достаточно крупного. Я не о кубических футах говорю, а об ощущении – ну, сами понимаете. И вдруг Барнс присылает нам это ваше чудо! Разумеется, группу надо отлить в бронзе и сделать большой – в два человеческих роста, не меньше.
Его энтузиазм, откровенность, сияющий взгляд – все это подхватило и понесло Сьюзан, словно теплый поток.
– Я так рада! – только и повторяла она. – Да, конечно! Я так рада! – И только раз прервала его, почувствовав, что должна сделать признание: – Думаю, я должна вам сказать: мы – мистер Барнс и я – полагаем, что это не лучшая моя работа. Уже после того, как ее сделала, я многому научилась. Все лето изучала анатомию.
– Это улучшить уже невозможно! – заверил он.
Сьюзан понимала, что скульптурную группу можно улучшить, однако улыбнулась и промолчала, позволив ему дальше расточать сбивчивые похвалы. Она знала, похвала не собьет ее с толку: что хорошо и что дурно в ее работе, она понимала, чувствовала не головой, а руками и сердцем.
Отворилась дверь, и в комнату влетел Дэвид Барнс.
– Наконец-то! – взревел он, отбрасывая со лба жесткие, как щетка, седеющие волосы. – Эх, не заслужили вы такой удачи – но, раз уж она на вас свалилась, прослежу, чтобы вы ее не упустили! Теперь сможете хоть весь свой табор тащить за собой в Париж! Хотя, учтите, пока куда-нибудь их всех не пристроите, работать по-настоящему вам не удастся.
Сьюзан только отмахнулась.
– Можете мне показать, где будет стоять композиция? – попросила она Джонатана Халфреда.
– Разумеется! – сердечно ответил тот. – Сейчас туда и отправимся. – Он снял телефонную трубку. – Передайте Бриггсу, чтобы ждал меня через пять минут у выхода на Авеню, – приказал он, и через пять минут они сели в закрытый автомобиль, сквозь стенки которого не проникал городской шум. Таких автомобилей Сьюзан еще никогда не видела.
Мужчины что-то обсуждали, но она не слушала. «Если сейчас увижу, что мои создания недостаточно хороши, – думала она, – то просто их переделаю. В первой работе все должно быть безупречно». Она обернулась к Дэвиду Барнсу и перебила его, сама того не заметив.
– Если мне покажется, что они недостаточно хороши, – сказала она, – я их переделаю. Теперь смогу.
– Для продажи вполне подходят, – ответил Барнс. – Впрочем, решайте сами.
Сьюзан снова замолчала – сидела и напряженно ждала, пока впереди не показалось сверкающее новое здание, еще недостроенное. Вместе с мужчинами вошла через обшитые желтым металлом двери и оказалась в огромном холле, свет в который падал через круглое окно в крыше.
– Вот здесь, – сказал Джонатан Халфред. – Поставим прямо сюда, чтобы вышел нужный эффект. Конечно, сейчас фигуры слишком маленькие.
Он сдернул покрывало, и Сьюзан увидела их, своих созданий, купающихся в ослепительных солнечных лучах. Теперь она смотрела на них отстраненно – так, словно не она их сотворила. Затем повернулась к Дэвиду Барнсу.
– Придется переделать, – сказала она.