Страница 4 из 110
– Значит, уйди куда-нибудь, чтобы ее не слышать, – ответила мать. И, немного помолчав, добавила: – Ты, Сьюзан, иногда слишком уж бесцеремонна. Тебе стоит следить за собой.
Сьюзан промолчала, чувствуя в голосе матери упрек. Она нередко ощущала, как что-то встает между нею и другими – какой-то тусклый, неопределимый туман, которого Сьюзан не желала замечать. И знала: если не отвечать, не пускаться в объяснения, если позволить жизни бежать своим чередом – туман уйдет. Туда и дорога. Ей нужно счастье – и вокруг, и в ней самой; она не смогла бы дышать туманом.
– Может быть, мне пойти приготовить соус? – спросила она.
– Хорошо, если хочешь, – ответила мать. И добавила: – Не понимаю, как тебе все удается, но ты и соус для жаркого делаешь лучше меня.
Сьюзан наклонилась поцеловать мать.
– Что за глупости! – весело сказала она.
Но мать не улыбнулась в ответ. Сьюзан часто жалела, что мама как будто совсем не умеет улыбаться. К чему эта хмурая мина, когда все хорошо? Слишком легко сгущался туман между матерью и ею. «Но когда выйду замуж, – думала Сьюзан, спустившись на кухню и завязывая передник, – между нами с Марком никаких туманов не будет!» Она любила родной дом – но еще больше, уже сейчас, любила будущий дом, который обустроит для Марка. Своими руками. Только свой.
«Как же я хочу замуж!» – с жаром мысленно повторила она.
* * *
Она полулежала в объятиях Марка, омытая лунным светом, в тени старого дуба у порога. Здесь они расстелили коврик и вместе смотрели, как в конце улицы всходит луна.
В доме светились все окна. Мать была на кухне, отец в общей комнате проверял студенческие работы. Даже отсюда было слышно, как он восклицает снова и снова: «О боже! О боже мой!» Сьюзан представляла, как он откидывается на спинку кресла, зажмуривается, застывает так на несколько секунд – и вновь возвращается к работе, мучимый неутолимым стремлением к совершенству. Мэри в гостиной снова сидела за роялем. Сьюзан села и с волнением прислушалась.
– О, слава богу! – со смехом воскликнула она.
– Аминь, но ты о чем? – откликнулся Марк.
– На этот раз Мэри сыграла верно, – объяснила Сьюзан.
Марк все равно не понял, но и бог с ним. Мэри играла медленно, старательно, неловкими пальцами, но теперь как надо – и Сьюзан снова откинулась на траву, наслаждаясь облегчением, не имевшим ничего общего с Марком. Какое же счастье, когда все верно! Когда видишь предмет – какой бы то ни было, – воспроизводишь его точными, простыми, уверенными штрихами и за внешним подобием открывается бесконечная глубина, озаряющая весь мир.
Марк не ответил. Молча смотрел на нее, и ясно было, что не понимал, о чем речь. А Сьюзан не могла ему объяснить: этот инстинкт, который она не умела облечь в слова, не имел ничего общего с Марком – так что пришлось поскорее заговорить о чем-нибудь другом.
– Платье у меня уже наполовину готово! – прошептала она.
– Чудо мое! – ответил он. – Ты необыкновенная! Не знаю ни одной другой девушки в городе, которая бы решилась сама сшить себе свадебное платье!
– Просто люблю что-то делать руками, – объяснила она.
– Но у тебя все так хорошо получается! – ответил он, и в голосе его Сьюзан послышалась тревога. – И играешь на рояле, и поешь, и шьешь, и готовишь, и лепишь… – Помолчав, он добавил смиренно: – Ты и вправду слишком хороша для меня.
Это его смирение Сьюзан терпеть не могла. В нем было даже что-то отталкивающее. Как выходить за человека, который рядом с тобой чувствует себя ничтожеством? Пришлось снова перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь внимание от себя.
– Я хочу вылепить твою голову, Марк, – сказала она. – У тебя очень красивая голова. Дай-ка взглянуть!
Сьюзан села и повернула его голову к свету. Осторожно, чутко пробежалась пальцами по ее очертаниям. Она уже знала, как начнет: твердым, сильным давлением на глину вылепит этот глубокий, пластический изгиб в основании затылка, большими пальцами продавит широкие пустоты глазниц. Внутри росло знакомое томление. Лунный свет, дуб – все ускользало и растворялось. Даже сам Марк как-то померк. Осталась лишь грубая глина под пальцами. Она с тоской думала о маленьком алькове в своей спальне, где, укрытый влажной тканью, ждет ее ком сырой глины. Сьюзан даже начала приподниматься, но, опомнившись, осталась на месте. Что за глупость: бежать от возлюбленного в лунную ночь, потому что не терпится вылепить из глины его голову! Разве не лучше – бесконечно лучше – настоящая теплая голова, склоненная ей на грудь? Стократ важнее сейчас впитать в себя эту живую реальность, чтобы потом, наедине с глиной, ничего не упустить.
Один за другим гасли огни в доме. Умолк рояль, и кухня погрузилась во тьму. Отец с матерью вышли на крыльцо.
– Эй, смертные, пропитанные росой! – позвал отец, вглядываясь в темноту под дубом. Лунный свет придал его серебристым волосам мягкое сияние, подчеркнул красоту лица; а вечное недовольство в глазах и в складке губ сейчас, в лунных лучах, было незаметно.
– Добрый вечер, добрый вечер! – негромко откликнулась Сьюзан.
– Добрый вечер, сэр! – эхом отозвался Марк.
– Меня загоняют в кровать, – пожаловался отец. – Везет вам, молодежи: можете гулять хоть всю ночь!
Все рассмеялись. Отец еще помедлил на крыльце.
– Что ж, все равно больше заняться нечем, – пробормотал он наконец и зевнул.
– Можешь найти себе другой дуб, – предложила Сьюзан.
– Сьюзан, там не слишком сыро? – поинтересовалась мать. – Может, вам посидеть в доме?
– Все, все, Дженни, пошли спать! – И отец увел ее прочь.
Весь дом погрузился во тьму и тишину. Сьюзан положила голову Марку на плечо. Оба молчали.
– О чем думаешь? – спросил он наконец.
– Обо всем, – ответила она. – Даже не думаю – вижу и чувствую.
– И что видишь?
Она попробовала на миг остановить течение мыслей, чтобы описать Марку, что видит. Там была сотня картин: домик, в котором они поселятся, голубые занавески на окнах, накрытый стол с прекрасным обедом, приготовленным ее руками, чудные дети, у которых губы как у Марка, а глаза как у нее; голова Марка в глине, уже готовая – точь-в-точь такая, как он; вечеринка, полный дом гостей, шумное и непринужденное веселье; и над всем этим –
за
всем этим – словно легкие кучевые облака, озаренные солнцем, плывут долгие-долгие счастливые годы.