Страница 3 из 110
– Как только мама узнает, что теперь мы по-настоящему помолвлены, – говорила Сьюзан, – сразу скажет: «Я должна с тобой поговорить!»
– Обо мне? – серьезно поинтересовался Марк. – Представляю, как твой отец спрашивает, подняв брови: «Итак, молодой человек, почему вы решили жениться на моей дочери?» А я не знаю, что ответить. Совсем как на экзамене по поэзии, который я ему так и не сдал!
– Маму твои экзамены не интересуют, – со смехом ответила Сьюзан. – Нет, она просто захочет поговорить со мной о жизни.
– Просветить, откуда берутся дети? – уточнил он.
Она кивнула, и оба снова расхохотались…
– Может быть, сделать несколько складок у выреза сзади? – спросила мать.
– Я их уже наметала, – ответила Сьюзан.
Запустив швейную машинку, она прострочила шлейф, а затем примерила юбку.
– С чувством стиля у тебя очень хорошо, – неохотно заметила мать. – И работаешь так быстро, что, казалось бы, должна ошибаться на каждом шагу, – но нет, не ошибаешься. Не понимаю, как тебе это удается!
– Я пальцами чувствую, верно выходит или нет, – ответила Сьюзан.
Она знала это необъяснимое чувство, когда то, что выходит из рук, в точности соответствует замыслу. Такое случалось в самых разных занятиях, чаще всего во время лепки. Но «верным» бывал и простроченный шов, и испеченный пирог, и букет в вазе. Сьюзан заранее знала, каким все должно быть, как должно выглядеть: в голове у нее уже была картинка – и пальцы, послушные и умелые рабы, воплощали ее видение в жизнь.
– Уж собственное-то свадебное платье я сумею сшить как следует! – с улыбкой добавила она.
Платье можно было купить или заказать. «Купи себе все, что захочешь, Сьюзан, – сказал отец и выдал ей сотню долларов. – Это цена по меньшей мере двадцати стихотворений. Господи, как дешева нынче поэзия! Я рад, что твой молодой человек бросил стихи и занялся недвижимостью».
Отец преподавал литературу в колледже их городка; тут же, в кампусе при колледже, они и жили. Настоящим своим делом считал поэзию, хоть так никого и не смог в этом убедить. Однако деньги, вырученные за стихи, отец не желал тратить на то, что называл «хлебом с маслом».
Сьюзан с благодарностью приняла сто долларов и обошла все магазины, внимательно разглядывая свадебные платья. Чем дольше смотрела, тем лучше понимала, каким должно быть ее собственное, – не похожее ни на одно из них. Платье придется сшить самой. Так что Сьюзан купила несколько ярдов тяжелого атласа, почти белого, но не совсем – оттенка слоновой кости. Ей нужна была белизна, только не холодная, снежная, а теплая. Десять долларов заплатила за очень тонкие кружева и еще десять – за облако тюля.
– Выкройка вам не нужна? – спросила продавщица.
– Нет, спасибо, – ответила она.
Начав кроить, она, можно сказать, забыла, что шьет себе свадебное платье. Даже о Марке забыла – полностью погрузилась в свое дело. Так бывало всегда, когда Сьюзан что-то делала своими руками: ее увлекал процесс, и душу наполняла гармония.
Сейчас она приложила материал к своему сильному молодому телу.
– Должна признать, выглядит изумительно! – сказала мать и вздохнула.
– Устала? – быстро спросила Сьюзан, услышав вздох.
– Нет, – ответила мать и поджала губы. Под низким потолком швейной комнаты становилось жарко; мать сдвинула на лоб очки и утерла круглое увядшее лицо белым передником.
В молчаливой работе, в гармонии внутри себя Сьюзан ощутила какой-то диссонанс. Словно в оконное стекло с жужжанием билась оса. Сьюзан подняла голову. Ее сестра Мэри медленно, старательно играла «Утешение» Мендельсона – и там, где у Мендельсона мелодия шла к кульминации, каждый раз ее сглаживала. Сьюзан поколебалась, прислушалась опять. Новый повтор – снова кульминация прозвучала плоско и безжизненно, и эта ошибка откликнулась у нее в ушах настоящей болью. Сьюзан положила атлас и быстрым шагом пошла к двери.
– Что ты… – начала мать, но Сьюзан ничего не стала объяснять. Надо остановить Мэри, пока она снова не добралась до кульминации! Полная почти физического ужаса, Сьюзан торопливо открыла дверь в гостиную.
– Мэри! – мягко начала она. Со своей сестрой, на пять лет моложе, Сьюзан всегда держалась мягко.
Мэри за роялем молча, вопросительно повернула к сестре смуглое личико. Аккуратные тонкие руки застыли на клавишах.
– Милая, ты… можно я тебе покажу? – Сьюзан мягко подвинула Мэри, села на скамью с ней рядом и негромко проиграла мелодию от начала до конца. – Вот так, а потом так, слышишь? Как будто говорит: «Не грусти, не надо больше печалиться – вспомни, о, вспомни ту радость, что была у нас!» – это же мажор, а не минор. Вот так! – Повторила опять, с облегчением от того, что своими руками стирает боль от фальшивой ноты. И еще раз – уже громко и торжествующе, забыв о Мэри, полностью захваченная собственной игрой.
– Я никогда так не смогу, – донесся до нее голос Мэри. Еле слышный, почти испуганный.
– Разумеется, сможешь! – весело ответила Сьюзан и встала со скамьи. – Попробуешь еще раз? Я тебе покажу…
Но тут же ощутила ее настроение. В конце концов, самой Сьюзан уже двадцать, а Мэри всего пятнадцать.
– Нет-нет, конечно, тебе лучше поработать самой. Все получится, вот увидишь! Ты играешь лучше и лучше с каждым днем! – заговорила она, спеша успокоить и приободрить сестру. Сьюзан хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.
– Пожалуй, на сегодня хватит с меня рояля, – сказала Мэри и, крепко сжав маленький алый рот, закрыла ноты.
– Хорошо, милая, – с улыбкой ответила Сьюзан. – А я побегу шить дальше. Не хочешь посмотреть на мое платье?
– Потом, – ответила Мэри.
Она не смотрела на Сьюзан – и не улыбнулась в ответ. Обеими руками откинула за спину прямые черные волосы и медленно пошла прочь.
Сьюзан вернулась в швейную и снова взялась за атлас.
– Что там такое? – спросила мать.
– Мэри неверно играла, – объяснила Сьюзан.
Мать промолчала. Жаркий воздух под низкой крышей, казалось, волной струился вверх.
– Понимаю, ты не хотела ничего дурного, – сказала наконец мать, – но Мэри сейчас очень чувствительна – такой уж у нее возраст. На твоем месте я бы не стала ее ни в чем поправлять.
– Да нет, я не поправляла! – торопливо возразила Сьюзан. – Терпеть не могу делать замечания. Просто она так фальшивила, что слушать было невозможно! У меня от такого мурашки по коже. Ладони потеют, и пересыхает во рту. Глупо, но так и есть.