Страница 30 из 110
– Если передумаете, – сказал он, – напишите мне сюда. Ни о чем другом не пишите. Все прочее в вашей жизни меня не интересует. – И, подобрав инструменты, снова опустился на колени перед «титаном».
Она шла домой под ярким солнцем, не понимая, день сейчас или ночь. Клочок бумаги сжимала в руке. Дойдя до дома, поднялась на чердак и спрятала его под фигуркой младенца, которую так и не закончила. Потом оглядела тихое пустое помещение. Еще более пустое, чем обычно, – и теперь ему суждено остаться пустым… Тут внизу, в прихожей, послышались шаги, а затем голос Марка:
– Сьюзан! Я сегодня рано!
Она сбежала вниз и бросилась ему на грудь.
– Марк! Марк! Марк! – повторяла снова и снова и льнула к нему.
– Да что ты, Сьюзан, милая? Что такое? – спрашивал он с испугом.
– О Марк! – воскликнула она. Рассмеялась и, отстранившись, вытерла глаза. – Не ждала тебя так рано. Кажется, никогда еще я не была так рада тебе!
– Что-то стряслось? – спросил он, все еще встревоженный.
– Нет, нет! – ответила она. – Я люблю тебя! Люблю…
Сжав друг друга в объятиях, они принялись целоваться так, как не целовались уже много месяцев. И в ту же ночь, в темноте, Сьюзан решительно повернулась к нему и сказала:
– Марк, нам пора завести второго ребенка. Я хочу второго.
– Уверена? – переспросил он, с радостью, но и с тревогой. – Ты точно уверена?
– Абсолютно, – твердо ответила она.
* * *
Она спала без снов, а когда проснулась, комната купалась в солнечном свете. Едва ушел Марк, Сьюзан погрузилась в домашние дела с наслаждением, пока ничем не омраченным. Радовалась, словно наконец утолила давний голод. Весело взбежав наверх, принялась перетряхивать матрасы и взбивать подушки. Подметала, драила полы, вытирала пыль, мыла окна, забравшись на подоконник, и волосы ее развевал осенний ветерок. Работала с радостью, наслаждаясь тем, что под ее руками все приходит в порядок, становится свежим и чистым. И все же работала лишь одной своей частью – и все время об этом помнила. В полдень услышала, как внизу открывается дверь, и сбежала в прихожую: там Джейн ввела за руку Джона, с розовыми щечками и мирными карими глазами.
– Мо-ло-ко! – сказал он. – С хе-бом!
– Сейчас будем обедать! – пообещала ему Сьюзан.
– Может, мне его покормить? – предложила Джейн. В ее блеклых глазах читалась мольба.
Но Сьюзан покачала головой.
– Сегодня я хочу сама, – ответила она.
– Тогда приду после обеда, – сказала Джейн и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Оставшись с сыном одна, Сьюзан умыла его, усадила на детский стульчик и покормила. За едой Джон, как обычно, думал о том, чем сегодня занимался.
– Я стлоил дом! – сообщил он. – Ба-а-альшой!
– Правда, милый?
Она смотрела на него с восторгом, любила его до боли. Как же он хорош! Именно такой, как ей мечталось: с глазами Марка и с ее губами. Когда Джон поел, Сьюзан отнесла его наверх, раздела и уложила в постель. Джон смотрел на нее взглядом Марка, верным и ласковым, и она слабела от любви. Но даже сейчас – и даже пламенно желая еще детей – Сьюзан ни на секунду не переставала сознавать, что часть ее во всем этом не участвует. Просто отошла в сторону и ждет.
Но она отбросила это знание и снова, будто под теплое одеяло, нырнула в избранную ею жизнь.
* * *
В конце лета Сьюзан с легким беспокойством думала, что ей будет сильно не хватать Дэвида Барнса – и его самого, и того, что получала она в его огромной мастерской, бывшей бальной зале. В ту ночь, когда она сказала Марку, что хочет ребенка, часть ее была в отчаянии. Однако теперь дни текли вполне счастливо – и без Дэвида Барнса, и без иных забот, кроме как о доме, о Марке, о ребенке.
– Этим летом от работы было совсем не продохнуть, – говорил ей Марк. – Но теперь станет поспокойнее и у нас, как раньше, появится время на разговоры. Осенью и зимой мало кто покупает дома.
Он даже не знал, что летом и ей было чем заняться без него. Зато ему снова повысили жалованье – и теперь, радуясь и гордясь собой, он опять во всех подробностях пересказывал ей все события каждого рабочего дня. Они сидели вместе за ужином или при свете лампы; он говорил, она шила и слушала – и была довольна жизнью. Да, вполне довольна. Правда, порой сквозь сияние лампы и потрескивание дров в камине пробивался вой ветра за окном; тогда Сьюзан поднимала голову и прислушивалась. Но все было хорошо. Наверху сладко спал Джон. Все в порядке, им ничего не угрожает; день идет за днем, каждый похож на предыдущий – так и будет до скончания веков. Лишь иногда, услышав вой ветра в ночи, Сьюзан вспоминала: как ни довольна она своей нынешней жизнью – на свете есть нечто большее. Даже когда они с Марком вместе поднимались наверх, рука в руке, полные неподдельной любви, – перед мысленным взором Сьюзан простирались широкие пустые дороги, на которые она пока не осмелилась ступить.
И все же почти все время она и выглядела, и даже самой себе казалась такой же, как все прочие женщины. К Рождеству поняла, что снова ждет ребенка, и этому обрадовалась. Сказала об этом Марку, и он нежно сжал ее руку.
– Порой мне кажется, что это какой-то сон, – сказал он. – Ты рожаешь мне детей! Кажется, ты могла бы делать что угодно, быть кем угодно, стоит тебе только пожелать. Ты слишком хороша для меня!
– Не говори так, – резко ответила она. – Не могу выразить, как мне неприятно, когда ты так говоришь!
– Но что же делать, если я так и чувствую?
– Даже если чувствуешь, не говори! – попросила она.
– Почему?
– Не знаю.
Но она знала. Потому, что должна ощущать Марка ровней себе. Ей нужно быть с ним на равных. Потому что, если рядом нет Марка или Джона, ей тут же становится одиноко. Порой она спрашивала себя, чувствуют ли другие женщины то же самое: любимый должен быть рядом, чтобы в любой момент, протянув руку, коснуться его, встретиться взглядом, услышать голос – а иначе мир вокруг начинает рушиться? Но о таком ведь не спросишь.
«Да и незачем об этом думать, – говорила она себе. – Что мне до других? Я такая, как есть, этого не изменишь».
Однако порой ее охватывало предчувствие: она видела себя идущей по неизведанным дорогам жизни – всегда в одиночестве. Ни Марка, ни детей, ни подруг не было рядом. Отшатнувшись от этого одинокого будущего, она с облегчением погружалась в светлое настоящее, где всегда было чем занять руки и сердце. Может быть, говорила она себе, это видение ничего и не значит. Возможно, в любой жизни будущее кажется иным, более суровым и величественным, чем хорошо известное настоящее.