Страница 29 из 110
– Как по мне, это единственное, в чем стоит разбираться, – отрезал он. – Мне кое-что известно о том, как это все устроено. И вот что я скажу. Не сможете вы передать это сыну. Кто передал это вам? В вашей семье был хоть один скульптор? Или хотя бы художник?
Сьюзан покачала головой и хотела ответить, но не успела – он уже гвоздил ее словами:
– Видите? Никого не было. Никто вам это не передал. Можете нарожать хоть полный дом спиногрызов, но они будут такими же, как у любой другой матери, – не лучше. Да вы даже хорошей матерью стать не сможете! Из такой женщины, как вы, не выйдет хорошая мать – вы слишком много думаете о другом.
– Я могу быть хорошей матерью, – упрямо ответила Сьюзан.
– Вы не думайте, что я совсем ничего не понимаю во всех этих детских делах, – продолжал он. – У меня вообще-то есть дети. Трое мальчишек и девчонка. Так вот, ни один из них не знает, с какой стороны браться за резец, и ни одному это не интересно.
– А их мать?
– Матери! – насмешливо поправил он. – Три разные женщины! А эти спиногрызы все на одну стать!
Сьюзан промолчала и не стала продолжать этот разговор. Что он знает о домике в конце улицы, у леса? О чувстве безопасности в объятиях Марка, о том, как радостно знать, что он любит ее, что ради нее живет? Если она поедет в Париж… но нет, не поедет, не сможет уехать, пока на высоком стульчике на кухне ее ждет чисто вымытый розовый теплый Джон.
К концу каждого дня Сьюзан знала, что не поедет в Париж. Но каждое утро, прибираясь и подметая в доме, жалела, что выручила пятьсот долларов за фонтан. И что Дэвид Барнс, зная об этих деньгах, ничего не взял с нее за мрамор. Она пыталась отдать, но он ответил сердито:
– Ни к чему мне ваши деньги. Лучше приберегите. А мне на жизнь хватает.
– Но ваши дети… – начала она, но он рявкнул:
– Черт, а они-то тут при чем?
– Вы ничего не даете на детей? – воскликнула она.
– Да они мне ни к черту не нужны.
– Но ведь они ваши! – возразила она.
– Матери нарожали, пусть сами с ними и возятся! – И он громогласно расхохотался.
Несколько секунд Сьюзан смотрела на него, не веря своим ушам, изумленная тем, как страсть к красоте уживается с такой бесчувственностью.
– А где они сейчас? – спросила она.
– Понятия не имею, – ответил он равнодушно. Но вдруг взгляд его потеплел. – Смотрите, Сьюзан! – прошептал он. – Посмотрите! – И провел пальцем вдоль скола на мраморной глыбе. – Это ведь наклон головы! Я только сейчас заметил.
Лицо его просветлело, озарилось нежностью – и, хоть секунду назад он был ей противен, теперь Сьюзан тоже наклонилась посмотреть.
– И прожилки здесь изгибаются, – прошептала она.
– Вот! – сказал он. – Вы тоже видите?
Она кивнула. Они смотрели друг на друга с полным взаимопониманием, забыв обо всем остальном.
На следующий день спор начался заново. Теперь Сьюзан не могла сказать: «У меня нет денег» – деньги лежали в банке, и Барнс об этом знал. И не могла сказать: «Я не могу тратить деньги, они нужны семье». Сьюзан никогда толком не умела лгать, так что сказала напрямик:
– Я не могу уехать, потому что этого никто не поймет – ни муж, ни мать, ни друзья. Может быть, только отец, – добавила она.
– Ну и что? Ну и что?! – заорал он, размахивая у нее перед носом здоровенными загрубелыми ручищами. – Какая вам на хрен разница, кто там что поймет или не поймет?
Он трясся от ярости – но вдруг умолк, сел, нагнулся вперед, поставив локти на колени, и заговорил мягко:
– Сьюзан, неужели для вас ничего не значит, что вы можете стать одним из величайших скульпторов в своем поколении – а может, и во всех поколениях? Хотя нет, я не о том. Сьюзан, в вас есть это глубинное желание – глубже любви и брака, глубже материнства. Желание творить так, как можете только вы, воплощать то, что видите и чувствуете. Этого никто не сможет сделать кроме вас… Или нет, погодите, я снова не о том. Дело в том, что никогда вы не сможете быть счастливы, даже как женщина, пока не удовлетворите это желание. Нет, погодите! Сейчас говорю я. И больше вас упрашивать не стану. Смотрите: я забронирую для вас билет на третье сентября. Не на том пароходе, на котором поплыву сам, – знаю я этих сплетников! Сам уеду на следующей неделе. Но перед тем, как уеду, вы мне скажете, да или нет. А сейчас не говорите ни слова!
Он поднялся и выкатился из комнаты, а она надела шляпку и пошла домой. На пороге своего дома сидела Люсиль с младенцем на коленях – уже третьим. Помедлив секунду, Сьюзан поднялась к ней. Младенец оказался мальчиком.
– Хорошо, что на этот раз мальчишка, – сказала Люсиль; в голосе ее вместе с гордостью слышалось недовольство. – Как по мне, женщинам слишком тяжело живется, чтобы еще производить на свет новых.
Сьюзан присела рядом, заулыбалась серьезному розовому личику. Подхватила младенца на руки и встала, прижав его к себе. Что такое заключено в младенческом тельце, которое прижимаешь к груди? Она замерла на несколько секунд, смущенная сильным и непонятным чувством. Затем отдала ребенка Люсиль, поцеловала ее в щеку и пошла прочь, не заметив, что Люсиль удивленно смотрит ей вслед.
В конце улицы ждал ее дом. Она знала: когда войдет на кухню, Джон радостно засмеется, а Джейн скажет: «Сегодня он был паинькой! Мэм, может, мне остаться и накрыть стол к ужину? Все уже готово». Потом придет Марк, и они сядут за стол… Сьюзан бросилась вперед и бегом взбежала на крыльцо, спеша вернуться к тем, кого любит.
* * *
Целую неделю она не приходила в мастерскую. Барнс ей не писал, да и вообще как будто этого не заметил. Сьюзан твердила себе, что счастлива дома – очень счастлива! Накануне его отъезда зашла попрощаться: Барнс был дома, работал в одиночестве. Она вошла, как обычно, через открытую дверь на террасе. Барнс стоял на коленях перед своим «титаном», освещенным ярким полуденным солнцем, и быстро, уверенно работал молотком. И когда Сьюзан его увидела, домик ее счастья сотрясся до основания.
– Ну? – спросил Барнс, подняв взгляд. Он заметил Сьюзан, когда на мрамор упала ее тень.
– Я зашла только попрощаться, – ответила Сьюзан. Она точно знала, что ему скажет.
– Значит, не едете? – спросил Барнс очень мягко. Таким голосом говорят с умирающим – или над гробом.
Она молча покачала головой. Он встал с колен, отложил свои инструменты, подошел к столу и нацарапал на клочке бумаги адрес.