Страница 21 из 110
Но, оставшись одна, снова убрала ткань. Долго стояла и смотрела, не столько раздумывая, сколько позволяя чувствам клубиться в себе, словно облака тумана, вздыматься, рассеиваться и вздыматься вновь. Наконец в тишине она ясно услышала голос Майкла, донесшийся из глиняных губ, – один лишь звук голоса, без слов, но этого было достаточно. Теперь она знала: работа окончена, вышло хорошо. И тут же вдруг испугалась: ведь способность слышать этот беззвучный голос отделяла ее от всего мира – от Марка. Она развернулась, сбежала вниз, села за стол и написала миссис Вандервельт, что не сможет сделать для нее фонтан. Так лучше – не покупать для ребенка ничего такого, чего не мог бы себе позволить Марк.
Написав и запечатав письмо, она задумалась. Да, от многих детских вещей теперь придется отказаться. Но куда важнее вещей для ребенка крепкая, ничем не омраченная любовь между родителями. Любовь – странная вещь, такая хрупкая и капризная. Когда-то Сьюзан мечтала о любви, могучей, как сама жизнь, неразрушимой, как время. Но теперь понимала: любовь нужно питать, укреплять, оберегать. Двое любящих никогда не смогут вести себя друг с другом вполне свободно и естественно. Им всегда приходится помнить о любви, стараться не задеть ее, не ранить, не подорвать. Слишком легко нанести ей вред, слишком много непостижимых путей ее разрушить… Теперь, когда Майкл уехал, на чердаке ей больше делать нечего.
Она и так слишком много времени потратила, доводя до совершенства его голову. Теперь, раз Сьюзан решила больше не зарабатывать, ей придется не покупать детские вещи, а самой заняться рукоделием. Осень уже перетекала в зиму, когда Сьюзан, накупив отрезов разной материи и мотков ярко-голубой шерсти, принялась шить и вязать. Мать принесла ей целый чемодан старых детских вещичек, пожелтевших, но чистых; а однажды молчаливая мать Марка привела ее в маленькую пустую комнатку на ферме, где родился ее сын, открыла ящик и сказала:
– Если тебе что-то из этого нужно…
Но Марк был единственным ребенком; Сьюзан заметила, с какой тоской смотрит его мать на эти скудные реликвии его младенчества, и ответила:
– Нет-нет, моя дорогая, не нужно! Пусть хранятся у вас.
– Я хочу тебе помочь, – сказала мать Марка.
– Если мне понадобится помощь, обязательно о вас вспомню, – мягко ответила Сьюзан.
Мать Марка, рослая и очень неразговорчивая, сама никуда не выезжала, так что Сьюзан не раз говорила Марку: «А нам не пора съездить к твоей маме?» Но Марк вырос вдали от своих стариков, и его раздражало их упрямое сопротивление переменам. «Они так тобой гордятся! Давай их навестим», – настаивала Сьюзан, и Марк отвечал нетерпеливо: «А что туда ездить? Всегда одно и то же. Ни я не знаю, что им сказать, ни они мне».
Сейчас, глядя на непокрытую голову матери Марка, Сьюзан вдруг подумала: «Какой чудесный вышел бы портрет в камне: крупный массивный череп, глубоко посаженные глаза, большой рот…» Но тут же отбросила эту мысль. Больше она не пойдет на чердак. В обозримом будущем. Возможно, и никогда.
– Может быть, тебе стоит почаще ездить к родителям? – как-то вечером спросила она у Марка.
– А что они вообще для меня сделали? – ответил он. – Я всего добился сам.
– Дали жизнь, – ответила она.
– Одна лишь жизнь – чего она стоит? – возразил он.
Одна лишь жизнь, думала Сьюзан, вспоминая мать Марка. Единственное, что она смогла дать сыну, – и сын считает, что этого недостаточно. И все же это самое драгоценное, что может дать женщина… Да, если женщина способна дать только это – ничего дороже нет.
* * *
Джон появился на свет в тесной больничной палате.
– Вы такой знаток в этом деле, как будто родили уже десятерых! – с добродушным смехом сказал врач.
Сьюзан знала, что это не так. Но, беспокойно бродя по палате в ожидании начала родов, она обещала себе не кричать и не плакать. В соседней палате роженица вопила: «Умираю! Ох, мамочки, сейчас умру!» Но Сьюзан хотела ребенка, зачала его, вырастила во чреве – а теперь он появится на свет. Дурацкие крики из соседней палаты она слушала, плотно сжав губы, и сама до последней секунды ни разу не вскрикнула.
– Как ты, сердце мое? – В дверях показалось бледное лицо Марка.
– Замечательно, – коротко ответила она. Руки у нее вспотели, на глазах от боли выступили слезы. Весь следующий час она не произнесла ни слова.
– Подумать только, миссис Киннинг, у вас совсем не было болей! – заметила медсестра.
«Вот дура!» – подумала Сьюзан.
Теперь она лежала на спине. Джон уже появился на свет, а Сьюзан все еще утопала в боли. Медсестра поднесла к ней и снова унесла сверток, из которого виднелась темноволосая головка. Никто не понял, как было больно. Боль пропитала ее целиком. И все же она радовалась, что ни разу не вскрикнула.
Марк, подойдя на цыпочках, чтобы ее поцеловать, прошептал:
– Доктор сказал, что никогда не видел таких легких родов.
Сьюзан улыбнулась; говорить не было сил. Боль постепенно стихала, откатывалась волнами, словно отлив, оставляя на берегу ее бессильное, выдубленное морем тело.
Две недели она отсыпалась – днем и ночью, просыпаясь лишь ненадолго; и наконец, истощенная болью и сном, проснулась по-настоящему, чтобы ехать домой. Уезжая в больницу, она заперла дверь на чердак, – и теперь, вернувшись, ее не открыла.
* * *
Комната Джона стала сердцем этого дома, пусть пока в ней и не было ничего, кроме стола, стула и колыбели.