Страница 20 из 110
– Мне кажется, просто жить со мной тебе мало, – грустно добавил он.
– Ох, милый, милый, милый! – воскликнула она и потянулась к нему во тьме.
– Знаю, ты другая, – прошептал он, почти касаясь губами ее губ. – Всегда знал. И какое право я имею…
– Тш-ш-ш! – прошептала она. – Не надо! Не говори так – у меня от этого чувство, словно ты меня прогоняешь! Никогда больше не прикоснусь ни к глине, ни к кисти!
Он вздернул голову.
– Ну что за ерунда? Послушай, Сью, это просто нечестно. Я только хочу сказать…
– Ты говоришь одно, а чувствуешь другое. Тебя что-то сильно задевает, а я не понимаю что. Значит, надо разобраться и прекратить тебя мучить. Это из-за денег?
– Нет! – горячо ответил он. Теперь Сьюзан стояла рядом, положив ему руку на плечо. – По крайней мере, не только из-за денег…
– Ты предпочел бы, чтобы я не тратила деньги на ребенка? – настаивала Сьюзан. – Марк, скажи мне правду!
– Ну, знаешь, – угрюмо сказал он из темноты, – вообще-то принято, что мужчина сам обеспечивает свою семью. Тот уж совсем неудачник, кто даже колыбельку своему ребенку купить не может! Но…
– Значит, я останусь в рамках твоего лимита, – решительно ответила она.
– Но при чем тут мои чувства? – прервал он ее. – Да я и не уверен, что… не знаю… не могу объяснить, что я чувствую.
– Если не объяснишь, как же я узнаю? – спросила она.
Он не отвечал. Страшное молчание на миг повисло между ними. Затем Марк заговорил снова – негромко, словно обращаясь к самому себе:
– Сью, сердце мое, я сам толком не понимаю, что чувствую. И у меня нет никакого права запрещать тебе что-то покупать для ребенка только потому, что сам купить не могу. Давай вложимся пополам! Я половину, и ты… – И он нащупал в темноте ее руку.
– Но если поймешь, что тебя это не устраивает, ты мне скажешь?
– Обещаю, – ответил он и прижал ее голову к своему плечу.
– Если почувствуешь, что что-то не так, пожалуйста, не тяни, говори сразу! – попросила она. – Ты мне дороже всего на свете.
Он вновь нащупал свою трубку.
– Я вовсе не уверен, что дело в деньгах, – сказал он. – Привстань-ка, я зажгу спичку.
– А в чем тогда? – спросила она, приподнимаясь.
– Черт, сам хотел бы знать! – ответил он. – Садись обратно, вот так – хочу, чтобы ты была поближе.
Но и на коленях у Марка Сьюзан не могла расслабиться и отдаться ему полностью.
«Нужно понять, что его мучает», – думала она. Но молчала, молчал и Марк, и в его объятиях она оставалась одинокой. Луна уже зашла. Один за другим гасли огни в домах, и улица погружалась во тьму. А темный лес под звездами был еще темнее ночи.
– Пойдем наверх, – сказала она наконец, чувствуя, что не может больше сидеть и терзаться сомнениями. – Я что-то устала.
– Тебе нельзя уставать, – заботливо ответил он. – И обычно ты не жалуешься на усталость.
Сьюзан промолчала. Позволила отвести, почти отнести себя в постель. Сейчас ей хотелось быть как можно ближе к Марку, как можно сильнее полагаться на него. Он помог ей раздеться, приготовил ванну, а когда она надела ночную рубашку, расчесал ее длинные волосы. Не так уж часто Сьюзан позволяла ему себя причесывать, хоть и знала, что он это любит, – ведь сама справлялась с этим куда легче и аккуратнее. Ее раздражали его большие неуклюжие руки и то, что, сам того не понимая, он дергал ее за волосы и причинял боль. Но сегодня она не противилась. А Марк трепетал от страсти.
– Какая же ты красавица! – прошептал он. – Волосы у тебя просто чудо! – И порывисто спрятал в них лицо. А несколько секунд спустя добавил: – До сих пор не могу понять, какого они цвета. Каштановые, ореховые, русые – все вместе!
Он привлек ее к себе; но и сейчас, хоть была не одна, Сьюзан чувствовала себя одинокой. Быть может, еще более одинокой и отчужденной оттого, что Марк всегда рядом, – но в ее жизни есть то, что не получается с ним разделить.
Верно, они с Марком никогда больше не бывают одни; но именно в те минуты, когда глубже всего соединены, они и бесконечно одиноки. Может быть, думала Сьюзан во тьме, это оттого, что ребенок в ней час от часу растет, формируется, обретает свое отдельное бытие. Ребенок участвует даже в их страсти… подумав об этом, она устыдилась своего влечения и почти что застеснялась Марка.
– Это из-за ребенка, – сказала она, отстраняясь.
– Ты никогда не должна делать того, чего не хочешь, – ответил он и отпустил ее.
Выходит, нет способа узнать, что изменилось между ними. Ничего другого не остается, как продолжать жить изо дня в день и выполнять то, что обещала.
Сьюзан закончила голову Майкла: над ней она работала медленно, с таким тщанием, как никогда раньше. Он приходил каждый день, уже привычно, и взбегал по лестнице на чердак, даже не окликая ее. Когда Сьюзан поднималась, закреплял на стене очередной лист бумаги и, бросив только «привет», брался за пастель. К глине он не прикасался, а рисовал каждый раз что-то новое. Первый его рисунок так и висел на стене у окна. Майкл работал над ним три дня, в напряженном молчании: лес на рисунке вышел темным, угрожающим – а на переднем плане мчалась к нему лошадь и всадник, он сам, с запрокинутой головой, развевающимися волосами, весь устремленный к лесу. Лошадь и всадник вышли совсем маленькими, но стремительное движение передано очень живо. Прочие рисунки он так не шлифовал. Набрасывал что-то неопределенное, явно не зная, чего именно хочет. И Сьюзан ни разу не спросила: «Что ты рисуешь?» Не приставала к нему – работала в молчании, не думая ни о чем, кроме его лица.
Потом Майкл уехал в школу, а Сьюзан еще несколько дней оканчивала голову по памяти. Раз или два его лицо ускользало; она вдруг понимала, что совсем его не помнит. Тогда подходила к окну, рассматривала его рисунки, размышляла над ними; не понимала, да и не пыталась понять, но лицо Майкла к ней возвращалось.
Когда голова была закончена, мать Майкла приехала на нее взглянуть, прежде чем отправлять на отливку. Долго смотрела из-под широкополой шляпы.
– Выглядит совсем как Майкл, – сказала она наконец, – вот только не могу понять, что он делает. Взгляд у него здесь какой-то непонятный. Что он делает, Сьюзан?
– Скачет верхом к темному лесу, – ответила Сьюзан.
– Как странно! – пробормотала мать Майкла.
Сьюзан не ответила и накрыла голову тканью.