Страница 11 из 110
Маленькими они не играли в Бродяжьем лесу – из-за детского суеверия, передаваемого от поколения к поколению в школах и во дворах, будто бы по лесу ходит призрак бродяги, что повесился там много лет назад, совсем рядом с улицей, откуда доносились голоса и смех. Должно быть, освещенные окна подмигивали ему, когда он доедал у костра свой одинокий ужин: рядом с телом нашли полупустую банку фасоли, значит, ему не грозило умереть с голоду. И дрова лежали рядом – костер бы не погас. В карманах у бродяги нашлись даже деньги – хватило на то, чтобы без шума его похоронить. Деньги лежали в конверте с надписью карандашом: «Похорон не надо, просто закопайте». Словом, не было никаких причин вешаться почти что на глазах у людей. Такой это был странный поступок, что матери встретили его почти с облегчением. «Пропащий человек, – говорили они над головами у детей. – Останься он жив, еще неизвестно, что бы натворил». И дети, не понимая слов, но улавливая тон, превратили бродягу в призрака и не приближались к лесу, где он умер.
Но в тот день Сьюзан и Марк отправились туда, чтобы остаться одним, зная, что в Бродяжьем лесу их никто не побеспокоит.
– Не боишься? – со смехом спросила Сьюзан.
– С тобой – нет, – ответил он и тоже рассмеялся.
Теперь, когда сюда выходил окнами ее собственный дом, Бродяжий лес казался Сьюзан прекрасным безмятежным местом. Порой в середине дня, ожидая возвращения Марка, она заходила на опушку, бродила там среди деревьев, смутно вспоминая старую историю, но ничего больше не опасаясь: ведь они с Марком сделали лес своим. Странное это было место: такое тихое, с нетронутыми дикими цветами. Место, где никогда никого не встретишь.
Но даже в лес Сьюзан ходила нечасто. Ей всегда было чем заняться в доме. В сущности, он был еще совсем нежилым – хоть на следующий день после возвращения, когда Сьюзан с Марком пригласили к себе друзей, те восклицали: «Сью, как тебе это удалось? Можно подумать, вы здесь живете уже много лет!» А они с Марком рука об руку, счастливые простым и глубоким счастьем, принимали чужое восхищение как законную его часть. Ничего необыкновенного они не совершили – все женятся, да и домик у них был тесный; и все же оба чувствовали, что на их долю выпал какой-то необычайный успех.
В тот первый вечер, когда гости разошлись, Сьюзан и Марк вместе обошли весь дом – просто чтобы еще раз все это увидеть: гостиную, столовую, кухню, прихожую, лестницу, две спальни, кабинетик Марка и небольшую ванную, выложенную желтой плиткой. Марк хотел подняться на чердак, но Сьюзан его остановила.
– Не ходи наверх, – сказала она. – Там ничего нет. Я еще даже не думала, что там будет.
Верно, на чердак она не поднималась с тех пор, как отнесла туда неоконченную голову и свои рабочие инструменты. Так что они развернулись и пошли вниз. Потом, желая проверить, как работает камин в гостиной, Марк разжег огонь. В сущности, этого не требовалось: ночь была такая теплая, что они оставили дверь открытой и следили, как вдоль по улице, в домах друзей, один за другим гаснут огни. И какое же это было счастье! Все в жизни прекрасно: друзья, освещенные окна, и дом, и Марк, ее муж. А если пройти по улице и свернуть за угол – там ждут родители, и Мэри, и все ее счастливое детство, такое близкое, такое радостное. Как же ей повезло! И почему папа с ней прощался? Она ведь не уехала никуда – просто теперь живет с Марком. Но все осталось на своих местах. Едва захочет, сможет пробежать по улице, повернуть за угол, открыть дверь и вернуться в детство.
Впрочем, Сьюзан не тянуло возвращаться. Сейчас она была с Марком – и ничего иного не желала.
– Я счастлива! – прошептала она, порывисто повернувшись к нему.
Они сидели у огня, в тепле и умиротворении, и Сьюзан вдруг тихонько запела:
– О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей…
Марк рассмеялся.
– Первый раз я услышал от тебя этот гимн, – сказал он, – когда тебе было пять лет. Ты сидела на крыльце, на верхней ступеньке, шила платье для куклы. И пела.
– Серьезно? – воскликнула она. – Милый мой, и ты это запомнил?
– А ты даже не замечаешь, что поешь? – спросил он.
Сьюзан покачала головой.
– Это само выходит, – просто ответила она.
* * *
Утренней разлуки они страшились с того мига, когда Сьюзан налила Марку вторую чашку кофе. Затем он взглянул на часы.
– Десять минут, – торжественно сообщил он.
Сьюзан, подбежав к часам, повернула их циферблатом к стенке, а потом пододвинула стул вплотную к стулу Марка. Без него, казалось ей, дом станет невыносимо пустым.
– Вот бы ты работал дома! – сказала она с тоской. – Был бы, скажем, писателем или художником…
– Сью, ты вышла замуж за самого обыкновенного парня, – скорбно сообщил Марк, помешивая кофе. – Боюсь, ходить в контору мне придется до конца своих дней.
– Ты не обыкновенный – ты один такой на всем свете! – быстро возразила она и наклонилась, чтобы поцеловать его руку. Потом всмотрелась в него остро и пристально. – Мне нужно тебя запомнить на три с половиной часа, – объяснила она.
– Даже не уверен, что смогу сегодня вернуться домой на обед, – грустно произнес он. – Кто-то захотел посмотреть старый дом Грейнджеров.
– Ох, Марк! – простонала она. – Целый день?!
– Боюсь, что так, милая, – ответил он и, встав, снова повернул часы циферблатом наружу.