Страница 10 из 110
«Это все свет, – думала Сьюзан, вглядываясь Марку в лицо. – Из-за мерцающих свечей глаза кажутся затененными, как будто пустыми. Но они вовсе не пусты. Это же мой муж! Я так его люблю!» Однако за пределами ее любви, за границами женщины, влюбленной в Марка, продолжался бесконечный внутренний диалог. «Теперь он точь-в-точь как та глиняная голова. Быть может, я сделала с ней все, что могла, – и оживить не смогу? Может быть, я и не умею творить жизнь. Способна ли я стать настоящим скульптором?»
На это Сьюзан решительно ответила себе: да, она способна сотворить новую жизнь.
Они вместе вышли на крыльцо, откуда открывался вид на озеро, сели там, и Марк закурил трубку. Долго сидели молча, бок о бок, наконец осознав присутствие друг друга.
– Это начало, – прошептала Сьюзан.
– Начало нашей жизни, – откликнулся Марк.
В молчании и в лунном свете они становились друг для друга все яснее, все ближе. Луна смывала все цвета с лиц, со щек, из глаз, и четче проступали контуры. Сьюзан ясно ощущала само существо Марка: живое, дышащее, замершее в робком ожидании.
– А теперь в озеро! – сказал он вдруг.
Они сбросили одежду – две белоснежные фигуры в сиянии луны. Марк словно мраморная статуя, думала Сьюзан; прикоснись к нему – быть может, окажется холодным, как камень. Но потом взглянула на свое тело: она тоже словно мраморная, но ведь совсем не холодная. Марк стоял неподвижно, не сводя с нее глаз, и Сьюзан чувствовала, что его бьет дрожь.
– Давай к озеру наперегонки! – воскликнула она, желая вдохнуть в эти белокаменные тела движение и жизнь.
Рука об руку они бросились бежать и вместе с разбега прыгнули в озеро. Немного поплавав, вышли на берег. Марк дрожал.
– Слишком холодно, – сказал он. – Давай разожжем камин.
Они вбежали обратно в дом, заперли дверь от ночи и лесной темноты; Марк сложил в камине поленья, Сьюзан, присев, зажгла растопку, и скоро в очаге уже пылал огонь. Оба присели у огня, а потом потянулись друг к другу. Сьюзан откинула голову назад, встречая поцелуй. Но за миг до того, как губы Марка коснулись ее губ, сознание Сьюзан, отстранившись, взглянуло на эту сцену со стороны, и она сказала себе: «Вот! Вот какой взгляд должен быть у глиняной головы. Теперь в нем есть жизнь».
* * *
Неоконченная голова стояла на чердаке, где Сьюзан собиралась когда-нибудь устроить себе мастерскую. Но пока она не ощущала надобности в собственной комнате. Целый дом – маленький домик в конце улицы, где она играла ребенком, – стал ее домом.
Глядя на улицу из окна, Сьюзан видела то, что окружало ее всю жизнь: ряды аккуратных белых домиков, в дальнем конце – зелень кампуса, и над ней – купол главного здания университета, где преподавал ее отец и отучились четыре года они с Марком. Свой университет она и любила, и презирала: понимала, что он маленький, провинциальный, всецело зависит от своих попечителей – двух состоятельных фермеров, адвоката и президента городского банка; и все же любила своих темпераментных, костлявых, сварливых, придавленных бедностью профессоров. Каждый из них был не просто преподавателем, но человеком, на которого ворчал после факультетских собраний отец – как, например, на профессора Сэнфорда: «Этот Сэнфорд просто ненормальный! И плевать мне на то, как он хорош в астрономии. Он, кроме своих звезд, ничего не видит».
Бедный профессор Сэнфорд! Что правда, то правда: его истинная жизнь протекала среди звезд. Да и все они жили где-то в других местах – не в этих домиках, где их бледные жены растили детей, выполняли без прислуги всю домашнюю работу, да еще и изо всех сил старались быть «культурными». Сьюзан так хорошо их знала – и теперь всякий раз, выглядывая из окна, вновь погружалась в это знание. Она любила их всех, любила и немного жалела. Все они так старались жить красивой, достойной жизнью; но в бедных домиках, слишком тесных, выстроенных слишком близко друг к другу, вечно приходилось заглушать то крик детей, то собственный смех, гнев или рыдания. Только молчание сохраняло для них иллюзию личного пространства. А личное пространство было необходимо: ведь это все образованные люди, им тяжело жить друг у друга на головах. Над бедностью можно шутить – они и шутили. Но однажды на факультетской вечеринке для старшекурсников маленькая миссис Сэнфорд – все в том же обвисшем черном платье с кружавчиками, которое надевала каждый год, – стиснула руки, как-то робко взглянула на Сьюзан и спросила:
– Сьюзан, дорогая, а чем ты собираешься заниматься?
– Всем! – весело ответила Сьюзан.
Миссис Сэнфорд снова стиснула свои сморщенные от воды руки с чистыми обломанными ногтями. Был понедельник; с раннего утра миссис Сэнфорд перестирала вещи всей семьи, выскользнула во двор и быстро все развесила, отводя взгляд от соседских заборов, за которыми другие жены делали то же самое.
– Ох, Сьюзан! – сказала она. – Дорогая, ты меня пугаешь. Так ужасно знать все, чего хочешь от жизни, и не иметь возможности получить. Иногда мне думается, лучше уж не знать: например, лучше не уметь читать, чем уметь, но не иметь книг, или страстно желать петь, но не иметь чем заплатить за обучение.
Сьюзан не знала, что ответить. Миссис Сэнфорд улыбнулась и похлопала ее по руке.
– Но ты, дорогая, так талантлива! Уверена, тебя ждет успех!
Тут кто-то рядом сказал громко: «А теперь, может быть, миссис Сэнфорд для нас споет?»
– Да что вы, дорогая, – откликнулась миссис Сэнфорд, – кому это нужно? Никто не захочет меня слушать!
– Я хочу! – сказала Сьюзан. – Пожалуйста, миссис Сэнфорд, спойте! Мне так нравится слушать ваше пение!
– Правда, дорогая? Что ж, хорошо.
Все стояли и слушали, как миссис Сэнфорд негромко, печально, с придыханием поет:
«Ke
[2]
[«Ты знаешь край…», или «Песня Миньоны», романс Л. Бетховена на стихи И. В. Гёте.]
Много раз Сьюзан слышала от нее эту мелодию; почему же теперь при воспоминании об этом так хотелось плакать? Всякий раз, выглядывая на улицу, она вспоминала, какой была миссис Сэнфорд, когда пела.
Но западные окна их домика выходили на Бродяжий лес. Там Марк сделал ей предложение и она согласилась. В тот день он спросил: «Куда пойдем, Сью?» А она ответила: «Давай в Бродяжий лес, всегда туда хотела!»