Страница 9 из 110
Сьюзан взглянула вниз.
– Вот же, – со смехом сказала она, – тормоз!
Он забыл снять автомобиль с тормоза.
– Похоже, ты вышла замуж за идиота, – сокрушенно признался Марк.
Сьюзан с улыбкой покачала головой.
– Папа тоже вечно так делает, – сказала она. – Я уже привыкла. Ругается и проклинает машину за то, что не желает ехать.
– А ты снимаешь ее с тормозов, – закончил он.
Теперь они мчались вперед сквозь ветреный весенний день. Сьюзан так и этак поворачивала в уме слова Марка. «Ты вышла замуж за идиота», – сказал он. «Вышла замуж… за…» Неправда! Она вышла за него!
«Я вышла замуж!» – повторила она про себя, глядя вперед: не на холмы, деревья, зеленые луга, а на раскинувшиеся перед ней бесконечные годы.
Вот они с Марком и остались вдвоем. Но еще одна стена по-прежнему разделяла их – стена неловкости и смущения, которую предстояло разрушить. Или, может, подождать, пока она падет сама? Им предстоит провести неделю наедине, на берегу озера, в домике, принадлежавшем отцу Сьюзан. Этот домик отец выстроил для всей семьи давным-давно, когда она была маленькой, но с тех пор они нечасто туда наведывались. Мать ненавидела тишину, одиночество, мошкару, уханье сов в ночи, старую ржавую печурку. Так что они бросили ездить к озеру – лишь отец иногда приезжал сюда на денек, но никогда не оставался на ночь.
– Должно быть, я еще не так вырос, чтобы жить одному, – говорил он в шутку.
– Но ты ведь взрослый, правда? – как-то раз спросила Сьюзан. Сама она была тогда маленькой девочкой.
– Не уверен, – серьезно ответил отец.
Но продавать домик не стал. Говорил: вдруг когда-нибудь захочется туда поехать.
Они с Марком уже были здесь два дня назад: привезли еду и книги, подмели, стерли пыль. Пакуя книги у себя в комнате, Сьюзан раздумывала: «Не взять ли с собой глину или краски? Что, если на озере мне захочется что-нибудь вылепить или нарисовать?» Но нет, в медовый месяц без этого лучше обойтись.
Сьюзан даже не знала, захочет ли теперь снова браться за глину или за кисть. Может быть, и нет. Но все же упаковала и то и другое: не на медовый месяц, но чтобы перевезти в дом, где будут жить они с Марком. Альков в ее прежней спальне выглядел теперь пустым, покинутым: все, что хранила здесь Сьюзан, скрылось в большой коробке, готовое отправиться в новый дом. Законченный Купидон стоял в саду у миссис Фонтейн среди расцветающих ирисов. Голову Марка Сьюзан сама отнесла в новый дом и оставила там на чердаке.
Голову она так и не доделала. Что-то с ней не получалось. Рот вышел безупречно, но в глазах, во впадинах под бровями что-то было не так. Что с ними ни делай, выглядели как пустые провалы.
– Что-то не так с этой головой, – как-то пожаловалась Сьюзан Марку. – Она молчит.
Это было в новом доме; они готовились к дню, который теперь остался позади.
– Молчит? – переспросил Марк.
– Когда все выходит как надо, я как будто слышу, что они говорят, – объяснила Сьюзан.
– Уж очень похожа на меня! – заметил Марк, не сводя глаз с глиняной головы. – Даже смотреть жутко.
Они стояли рядом, смотрели в глиняное лицо, и Марк вдруг сказал:
– Вот таким я буду, когда умру.
Сьюзан промолчала – не смогла придумать никакого ответа, потому что Марк был прав. Это его лицо, точь-в-точь, но мертвое. Она торопливо укутала глину влажной тканью.
– Голова не закончена, только и всего, – ответила она. – Вот увидишь, она у меня оживет!
Да, это первое, чем она займется, как только они вернутся домой – едва начнется их настоящая жизнь.
Но теперь, в домике на берегу озера, эта безупречная молчаливая маска преследовала ее, словно воспоминание об умершем. Сьюзан вспоминала о ней, когда смотрела на Марка, пока они разговаривали, пока распаковывали вещи. Стояли рядом, целовались – но она видела глиняную маску, а не его лицо.
– Ну и дурачки же мы с тобой! – рассмеялась она. – Так ждали этого момента, и вот он наступил, а мы смущаемся и не знаем, куда себя девать!
Марк не улыбнулся в ответ.
– У меня такое чувство, как будто это все не с нами, – ответил он.
В его глазах Сьюзан почудилась пустота. Да что с ней такое? Лицо Марка, живое любимое лицо, не должно быть для нее неоконченной глиняной маской, что ждет смиренно и жалко, пока ее закончат и пробудят к жизни!
– Вот что, – бодро заговорила она, – давай-ка сейчас разберем вещи, поужинаем, а потом искупаемся при луне, идет?
– Идет! – с готовностью согласился он.
Когда что-то делаешь вместе, все снова становится реальным. Скоро они ощутят, что это все по-настоящему, что день, который они так долго планировали, наконец настал. Да, в этом-то все и дело! Так долго мечтали об этом моменте – и теперь не могут осознать, что мечта исполнилась. Вот исполнение мечты, вот они сами, но им все кажется, что это еще впереди. Марк ходил за Сьюзан по пятам, пока она доставала одежду и развешивала на гвоздях за кретоновой шторкой, пока ставила раскладной деревянный столик на двоих, жарила бифштекс и варила кофе. Для Марка дела почти не осталось. Сьюзан все делала быстро, четко, умело – как будто все сразу в одно и то же время; перед такой эффективностью ему оставалась лишь роль беспомощного зрителя.
– Ты просто чудо! – сказал он. – Я… рядом с тобой я чувствую себя бесполезным.
В этот момент Сьюзан ставила в воду букет алых роз, который прицепила к поясу, убегая из родительского дома. Но услышав: «Ты просто чудо!» – бросилась к Марку, зарылась лицом ему в плечо.
– Перестань, перестань! – воскликнула она сдавленным голосом. – Не называй меня так!
Марка это поразило.
– Но почему? – воскликнул он. – Я серьезно! Тебе не нравится, когда говорят, что ты чудо?
– Нет, нет, нет! – приглушенно повторяла она.
– Хорошо, – выдохнул он. – Хотя не понимаю… большинство людей…
Сьюзан вдруг подняла голову и втянула носом воздух.
– Мясо горит! – воскликнула она. – Вот тебе и чудо! – И бросилась заталкивать шкворчащий кусок мяса на тарелку; а Марк не мог понять, смеется она или плачет.
– Никогда в жизни так не хотела есть! – весело объявила Сьюзан.
– И я, моя милая, – ответил Марк.
Во время ужина при свечах неловкость между ними почти растаяла. Снова оба сделались реальными – почти, но не совсем.