Страница 108 из 110
Глава шестая
Каждый день Сьюзан писала Блейку. Только рассказывая ему о том, что обнаруживала в себе, полностью осознавала это сама. Вначале написала: «Поживу здесь некоторое время, пока не пойму, что именно хочу сделать. Ты наверняка поймешь: бывает, что образ человека в одном месте видится намного четче, чем в другом. Отца я вижу здесь».
«Разумеется, я тебя понимаю», – ответил Блейк. И дальше перешел к тому, что занимало его по-настоящему: «Вырезаю и собираю все отзывы о твоей выставке. У каждого критика находится что сказать – никто не хочет отстать от Барнса. В целом выставка прошла очень удачно: все согласны, что твои работы обладают значительной ценностью и заслуживают признания, особенно если учесть, как мало у нас скульпторов-женщин».
Сьюзан не интересовало, что пишут критики, о чем она ему и сообщила. На ферму прибыл мраморный блок (она заказала его телеграммой), и можно было начинать работу. А прошлое пусть остается в прошлом. Как удается ей так легко забывать прошлое, едва ощутив страсть к новому творению, Сьюзан не понимала – и просто с этим мирилась.
Джейн готовила и прибирала в доме; мать чистила серебро и штопала занавески, то и дело всхлипывала, а когда кто-нибудь оказывался рядом, принималась в тысячный раз пересказывать, что сказала отцу и что он ей ответил.
– Знаешь, мама, – сказал как-то Джон, – может быть, я вырежу из дерева голову дедушки. Просто чтобы держать у себя. Как ты думаешь, вишня подойдет? Я нашел в амбаре хорошее сухое бревно. Ты мне поможешь его нарисовать?
Только Марсия не находила себе места.
– Здесь совсем нечем заняться! – твердила она по много раз на дню. – Мама, если мы не вернемся в школу после Рождества, что я буду тут делать целыми днями?
День за днем Сьюзан оттягивала отъезд. Ходила из комнаты в комнату, смотрела из окон на поля, холмы и небо, думала, вспоминала. Ждала, что здесь, в этом доме, к ней вернется Марк – но этого не произошло. Марк ушел, навеки оставшись лишь частью ее жизни, как и все остальное. Старые подруги приезжали с ней повидаться, спрашивали: «Долго еще пробудешь, Сью?» – на это она отвечала: «Не знаю», или делились местными сплетнями: «Сью, помнишь Трину? Муж ее еще вечно бегал налево. Так вот, пару лет назад она все-таки отравилась, а он женился на другой, но эта другая оказалась та еще стерва: теперь она от него гуляет, а он мучается. А мы все говорим: и поделом ему!»
Сьюзан шла своим путем, безмерно далеким от их окольных тропок; но при встречах все они снова занимали свое место в ее жизни. Все, что у нее когда-то было, оставалось с ней навсегда.
Однажды пришло письмо от Дэвида Барнса. «В январе, – писал он, – у меня будет выставка в Нью-Йорке, а после этого уеду во Францию, уже навсегда. Я закончил своих “титанов”. Новых уже не будет. Чувствую, словно меня сбросили с Олимпа. Так долго прожил среди богов, что уже не могу смотреть на мир близорукими человеческими глазами. А у вас отличный старт. Критики не могут определить, понравились им ваши вещи или нет, – так что не скоро их забудут. Просто продолжайте делать то, что делаете. Для этого вам никто не нужен. Если вернетесь в город, дайте мне знать…»
Сьюзан сложила письмо и отодвинула в сторону. Быть может, Дэвида Барнса она никогда больше не увидит. Но это уже неважно. Оба они дали друг другу все, что могли, – все, что один был способен дать, а другой воспринять. Ничто не осталось напрасным.
«Начинаю думать, – написал ей Блейк, – что ты не собираешься ко мне возвращаться».
На это она ответила: «Не знаю, что буду делать дальше. Сейчас я не думаю больше, чем на день вперед».
Ответил он телеграммой: «Выезжаю немедленно».
* * *
Сьюзан не позволяла себе задумываться о том, хочет ли увидеть Блейка. Когда он приедет, станет ясно, что делать дальше. Она понимала, что теперь не сможет воспринимать Блейка так же, как раньше. Он стал новым для нее человеком, и смотреть на него теперь нужно по-новому. Не стоит думать и о том, что увидит в ней Блейк. Если она все еще нужна ему – придется решать, что с этим делать. Но самой Сьюзан он больше не нужен.
– Сегодня приедет Блейк, – объявила она утром как бы между делом.
– Ой, как здорово! – просияв, воскликнула Марсия. – Мама, я так скучала по Блейку!
– Придется мне, мэм, купить еще мяса, – заметила Джейн. – Ирландское рагу он есть не станет.
– Подумать только, а твой отец так с ним и не познакомился! – вздохнула мать.
Джон ничего не сказал. Он рисовал за столом – и даже не поднял головы.
Блейк телеграфировал, что приедет в три часа дня, что его привезет Банти. Сьюзан, тщательно одевшись, ждала в гостиной. Через несколько минут после трех к воротам подъехал автомобиль, и оттуда показался Блейк в меховой шубе и с тростью в руке. Начал подниматься по ступенькам. Сьюзан встала и открыла ему дверь.
– Входи, Блейк, – сказала она.
– Здравствуй, Сюзанна! – поздоровался он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.
Здесь, в этом доме, Блейк казался совершеннейшим незнакомцем, так что поцелуй ее даже удивил. Она стояла молча, ожидая, пока он снимет шубу.
– Нелегко было тебя найти, – заметил он. – Почти никто не знает, где это. К тому же день сегодня чертовски холодный.
В самом деле, кончик его красивого носа покраснел. Блейк зябко потер руки, и Сьюзан услышала сухой, шелестящий звук, словно шуршание палых листьев, – такой же, как когда потирал руки его отец.
– Иди к огню, – пригласила Сьюзан.
Джон подбросил поленьев, и в старом камине ярко запылал огонь. Комната почти без мебели выглядела теплой, просторной и приветливой.
Мать сидела в ожидании за столиком у камина, где Джейн уже накрыла чай.
– Мама, это Блейк, – представила его Сьюзан.
Блейк склонился над рукой ее матери, а та взглянула на него почти с испугом.
– Перед тем как вы вошли, я как раз говорила Сьюзан… – начала она.
Тут в комнату влетела Марсия с криком:
– Блейк! Блейк! Наконец-то ты приехал!
На ней было лучшее ее платье из бордовой тафты, бордовая лента в коротких черных волосах, а щеки и губы какие-то слишком яркие.
– Марсия! – позвала Сьюзан. – Ну-ка поди сюда!
Марсия взглянула на нее с неожиданной злостью и неохотно подошла.
– Что еще? – пробормотала она.
Но Сьюзан схватила ее и принялась оттирать ей губы и щеки носовым платком.
– Марсия, как тебе не стыдно! – воскликнула она.
Блейк громко расхохотался. Все смотрели на платок, на котором алели пятна помады. Черные глаза Марсии теперь горели настоящей яростью.