Страница 105 из 110
– Нынче утром он собрался во двор, а я ему говорю: не ходи, ты ведь едва оправился от простуды. И еще говорю: раз уж ты, говорю, уже так здоров, что хочешь идти гулять, значит, и спуститься в подвал почистить котел у тебя сил хватит. День или два я чистила сама – он говорил, что от золы кашляет. Тут он ко мне поворачивается и говорит – ну, ты своего отца знаешь, – будь я проклят, говорит, если еще хоть раз притронусь к этому котлу! А я ему говорю: это не женская работа. Тут он вдруг так побагровел, и вены вздулись, как бывает у него… то есть бывало… когда злится, – и вдруг рухнул как подкошенный… – Тут она снова разрыдалась.
Слушая мать, Сьюзан ясно видела эту сцену. Видела, как падает навзничь отец, сраженный мелкой бессмысленной ссорой. Но нет, не эта единичная мелочь его убила. Убил гнев на жизнь, проведенную в этом доме, который он сам выстроил, в котором прожил много лет – и все эти годы его ненавидел.
– Ну я пойду. – Люсиль наклонилась и поцеловала миссис Гейлорд в щеку. – Если что будет нужно, зови!
Она ушла, и Сьюзан осталась с матерью одна. Надо было ее утешать, но Сьюзан не могла. Сама она горько плакала, не в силах даже говорить, – оплакивая не смерть отца, а его жизнь; и мать, увидев ее слезы, зарыдала снова.
– Ладно, – сказала наконец Сьюзан, – хватит уже. Нельзя так. Завтра пошлем Джейн за детьми. А теперь мне нужно на него посмотреть. А ты отдыхай, я сама все сделаю. Ложись в постель, давай я тебя укрою и принесу тебе супу.
Она помогла матери раздеться и надеть старомодную ночную сорочку. Невозможно было представить, что ее тело, растолстевшее и обрюзгшее, когда-то принадлежало хорошенькой стройной девушке, что оно пленило отца, овладело им… и держало в заточении всю оставшуюся жизнь. Но ведь так и было! Как же легко меняется плоть – и как непрочны оказались узы, которые Сьюзан вновь выковала для себя и Блейка!
Несколько минут спустя Сьюзан вошла в гостевую комнату, где теперь положили отца. Он лежал на кровати, в лучшем своем черном костюме, в начищенных до блеска ботинках, с тщательно расчесанными седыми волосами. Лицо и руки были как мрамор; положив ладонь ему на плечо, Сьюзан ощутила под пиджаком каменную твердость и холод. Как будто перед ней лежала одетая статуя. На лице читалась такая невыносимая скорбь, что Сьюзан не выдержала и, присев на кровать с ним рядом, снова зарыдала. И теперь она оплакивала не смерть отца, но жизнь – жизнь, что придала его губам эту горькую складку и прорезала глубокие борозды на щеках, что в юности поманила мечтой о любви, а потом отняла, что в зрелости дурачила фантазией о привольных островах в теплом синем море, а сама навеки заперла его в унылом домишке на краю унылого городка. И то, как жестока смерть, раскрывшая все его секреты: теперь он беспомощен и не в силах ни от кого скрыть то, что скрывал, пока был жив.
Выходя от отца, Сьюзан страстно обращалась к собственному сердцу: «Все мы должны быть свободными! – думала она. – Никто не должен умирать, так и не узнав, что такое свобода!»
Принеся в материнскую спальню поднос с ужином, она увидела, что мать уснула. От звука шагов она проснулась и с удивлением воскликнула:
– Сьюзан, что ты… Ах да. Опять забыла. Каждый раз, когда засыпаю, потом не сразу вспоминаю, что случилось!
И снова она заплакала, а Сьюзан, поставив поднос, села рядом и обняла ее.
– Я старалась как могла! – повторяла мать сквозь рыдания. – Я так старалась!
– Конечно, родная моя! – отвечала Сьюзан.
«Это тоже правда, – думала она, – и от этого разрывается сердце».
– Никто не мог для него сделать больше! – проговорила мать, вытирая глаза.
– Никто, – тихо повторила Сьюзан и поставила у кровати поднос.
* * *
Теперь Сьюзан невыразимо тосковала по собственной жизни. Казалось, дом ее детства больше ей не принадлежит. Та часть жизни, что прошла здесь, умерла вместе с отцом. В ту ночь, не в силах сомкнуть глаз, гадая, приедет ли Блейк, она вспоминала прошедшие годы – и ясно понимала: хоть кормила дочерей и ухаживала за ними мать, именно отец открыл им двери жизни. Снова и снова, едва в жизнь детей входило что-то новое, он повторял: «Попробуй! Попробуй! Почему бы и нет?» Это он впервые вложил Сьюзан в руку карандаш, он купил первую порцию глины для лепки. И лепить ей захотелось только потому, что отец вырезал для детей из дерева забавные фигурки зверушек и птичек. Мама, застав ее за лепкой, раскричалась: «Сколько грязи развела! Посмотри, и руки, и фартучек – все в грязи!» А отец зыркнул на мать так, как только он умел, и ответил коротко: «Я за ней приберу». Сьюзан вылепила фигурку, и отец похвалил ее работу, а потом отвел в ванную и тщательно вымыл ей руки. «Фартук отстирывать смысла нет, – сказал он, – пусть теперь это будет специальный фартук для лепки. Он тебе еще не раз пригодится». Отнес ее голубой фартучек наверх и повесил у себя на чердаке. «Вот здесь будет висеть, захочешь – придешь за ним», – сказал он. У окна поставил два стула, положил на них широкую доску, разместил там глину и кувшин воды для замешивания. «Можешь приходить лепить сюда, – сказал он, – чтобы мама не сердилась. Я не против грязи, если это ради дела». И все годы детства она, совершенно счастливая, провела за этой доской.
Одна за другой вставали в памяти бесчисленные мелочи – все, что делал ради нее отец, а вместе с тем и он сам; и Сьюзан содрогалась от невыносимого горя. Не странно ли, думала она, что Мэри эта же его щедрость отталкивала? Когда он говорил: «Попробуй! Попробуй!» – она почти зримо отшатывалась. Не раздумывая, отвечала: «Не хочу». «Ну, не хочешь – как хочешь», – поскучнев, отвечал отец. А оставшись со Сьюзан наедине, крепко обнимал ее и говорил: «Ты моя девочка, правда, Сью?»
Вечером от Мэри пришел ответ: «Глубоко скорблю. Если нужно, приеду. Целую, Мэри». Сьюзан не стала отвечать. Напишет сестре, когда все будет кончено.
Около полуночи зазвонил телефон, и, сняв трубку, Сьюзан услышала голос Блейка:
– Сюзанна?
– Блейк, милый! – воскликнула она. – Как же мне тебя не хватало!
– Только что прочитал твою записку, – сказал Блейк. Голос звучал еле слышно, словно очень издалека. – Меня весь день не было дома, а позвонить не подумал. Сюзанна, мне страшно жаль. Как ты, дорогая?
– Я… Блейк, он так быстро умер! Когда я приехала, все было уже кончено.
– Милая моя… как жаль!
На несколько секунд он умолк. Тихонько всхлипывая, Сьюзан слушала бессмысленное пение проводов. Сейчас Блейк скажет, что едет к ней…