Страница 103 из 110
– Любопытно посмотреть, что сейчас начнется, – заметил Блейк. – Все, что говорит Барнс, привлекает внимание. – И, помолчав, добавил: – Мои вещи он, разумеется, никогда не понимал.
Слова прозвучали беззаботно, но в голосе Сьюзан ощутила горечь, а подняв взгляд, с изумлением прочла в глазах Блейка настоящую обиду.
– Блейк! – воскликнула она. – О, милый! Это же ничего не значит: Дэвид Барнс просто решил, что меня надо поддержать, вот и…
– Разумеется, мне поддержка ни к чему, – ответил Блейк, – и все же можно было сделать дружеский жест и в мою сторону.
– Наверное, он просто думает, что мне придется тяжело, потому что я женщина…
Тут Сьюзан сообразила, что снова успокаивает и улещивает Блейка, и умолкла на полуслове. Нет. Больше она не станет под него подлаживаться, чтобы сохранить мир.
– …хоть я и не хочу такой поддержки, – договорила она. – Женщина, мужчина – не все ли равно? Пусть меня оценивают по делам. – Она слегка улыбнулась. – В мире искусства, как в раю, нет ни мужеского пола, ни женского.
– Рано или поздно, Сюзанна, – ответил Блейк, – ты поймешь, что такого рая не существует. Вся жизнь определяется тем, мужчина ты или женщина, что бы ты ни делала.
– Я не собираюсь с этим мириться, – отрезала она.
– На многое ли вообще способны женщины? – продолжал он. – Великие художники, великие музыканты, даже великие повара, в конце концов, – все они мужчины…
– Блейк, прошу тебя, перестань! Не могу слышать эту ветхую чушь – и от кого же? От тебя!
– Быть может, мне просто сложно принимать женщин всерьез, – сказал он с легкой улыбкой, в которой проскользнуло самодовольство.
Сьюзан так разозлилась и на него, и на себя – за то, что позволила втянуть себя в этот дурацкий спор, – что не хотела продолжать разговор. Торопливо сделав несколько глотков, она встала.
– Пойду в галерею, посмотрю, что там творится сегодня, – сказала она.
– Я тоже скоро подойду, – откликнулся он.
Теперь невозможно было поверить, что прошедшая ночь ей не приснилась. Однако она была, и от нее осталось что-то, за что стоит держаться. Сьюзан подошла к Блейку, провела ладонью по его гладкой щеке. Он даже не шевельнулся в ответ; но она наклонилась, поцеловала его и вышла.
* * *
Разговаривая с ней, Джозеф Харт поправлял пенсне на римском носу, и черная лента пенсне хлопала его по щеке.
– Чуть резче, и был бы уже модерн, – говорил он. – Наша молодежь, воображающая, что знает все на свете, не понимает, что различие между абсолютной классикой и абсолютным модерном, в сущности, крохотное – хоть и чрезвычайно важное. Так или иначе, вам удалось найти собственный почерк. Очень, очень оригинальные вещи! Может быть, немного чересчур массивные – но это пройдет, вы научитесь работать тоньше.
Старый мистер Киннерд сегодня пришел снова. Вчера заглянул и ушел, не сказав ни слова; но теперь опять сидел на скамье, обводя статуи бесцветным взглядом. Люди все прибывали; Джозеф Харт отвел Сьюзан в уголок для беседы, но многие смотрели в их сторону. А потом она увидела Блейка. Он подошел к отцу, обменялся с ним парой слов и направился к ней. Сьюзан слабо улыбнулась ему и промолчала. Джозеф Харт уже читал ей настоящую лекцию: несколько человек подошли послушать, и он, заметив их, принялся вещать еще торжественнее:
– …Но простой оригинальности мало. Кто угодно может быть оригинальным. Сумасшедший, ребенок – все они тоже оригинальны, но им нечего передать. А настоящий пробный камень для искусства – то, что оно передает. Содержание. Нет содержания – нет и ни малейшей ценности.
– Возможно, кое-что зависит и от того, кто воспринимает искусство, – вступил в разговор Блейк. – Что, если он способен понять лишь самое простое, тривиальное послание? Не думаю, что суд над произведением следует полностью отдавать зрителю.
– «Простой» и «тривиальный» – не всегда одно и то же, – возразил Харт. – Об этих статуях я бы сказал, что они в своей массивности просты, но вовсе не тривиальны.
Блейк смерил его яростным взглядом.
– А по-моему, вполне тривиальны, – отрезал он. – По крайней мере, для утонченного ума.
Так вот что думает Блейк! В гневе – нет, в зависти! – он проговорился Джозефу Харту о том, что от нее утаил. Сьюзан понимала: ничто, кроме зависти, не могло вызвать в нем такую ярость. Она уже не раз видела, как Блейк завидовал другим скульпторам. Если то же он чувствует и к ней… такую рану ничем не исцелить. Она знала Блейка – и понимала: самолюбие в нем сильнее любви. Сильнее всего. Ничто иное не может вывести его из себя, но, когда задевают его самолюбие, он становится страшен. А теперь его задела она: без всякого своего желания, лишь тем, что старому ценителю искусств, богатому, влиятельному и капризному, понравились ее статуи. Этого Блейк ей не простит.
Потерянным взглядом Сьюзан обвела галерею. Здесь собралась уже целая толпа. Люди приходили, видимо, благодаря отзыву Барнса – но задерживались надолго, переходили от одной статуи к другой, что-то серьезно обсуждали между собой.
Но какой во всем этом прок, если Блейк ее не простит? Та женщина в ней, что была возлюбленной Блейка, сейчас молчаливо кричала, содрогаясь от боли: «Какой в этом прок?!»
«Знаешь, – беззвучно ответила ей Сьюзан, – ты ведь не все. Ты только часть меня. И потом, есть еще правда и ложь. Если мои работы хороши, то Блейк не прав. Вот правда, и она важнее».
Незаметно выскользнув из толпы, Сьюзан села рядом со старым мистером Киннердом. Нет, она не станет мучиться из-за того, что сказал Блейк. Он имеет право говорить что думает. Но ясно, что сказал он это не Джозефу Харту, а ей. И сказанного не воротишь.
Спор продолжался. Блейк стоял очень прямо, к ней спиной; Джозеф Харт энергично жестикулировал, и вместе с его рукой моталась в воздухе ленточка пенсне.
– Как видите, моя дорогая, – раздался над ухом бесцветный голос мистера Киннерда, – я снова и снова прихожу посмотреть на ваши статуи. И с каждым разом они все больше меня занимают.
– Рада это слышать, – ответила она.
Джозеф Харт отвесил Блейку натянутый поклон и отошел. Сьюзан ждала, что теперь Блейк подойдет к ней, но этого он не сделал. Дошел до конца галереи, несколько секунд постоял перед дверью, а затем вышел на улицу.