Божена

«Я давно этого боялся», – подумал Мансюэ. – «Он офицер; он не хочет терпеть бесконечные унижения. Что же теперь делать, Боже мой!… Если ничего не предпринять, то вся надежда на примирение будет потеряна навсегда. Все зашло так далеко, что помочь нам мог бы только один человек: госпожа Наннетта. Она должна будет выступить посредником между отцом и дочерью. Она хозяйка дома и руководит своим престарелым мужем. Он перестал уже ей сопротивляться, сначала из-за безразличия, а позже из-за бессилия. В результате этих соображений ради Розы, Мансюэ опустился до своего рода демонстративной вежливости по отношению к ненавистной хозяйке. Он больше не убегал, видя ее издалека, и не отворачивался при встрече. Он стоял неподвижно, вытягивался в струнку и торжественно приветствовал ее. Однажды он даже умудрился, с улыбкой, которая, по его мнению, была дружелюбной, но на самом деле оказалась ужасной, сказать: «Сегодня очень холодно? … Вам нравится мерзнуть?…» На этом всё закончилось! – Ни за Орден Марии Терезии! Ни за вечное блаженство! Поэтому он попытался снова, на этот раз обратившись к Хайсенштайну, и больше не получил яростного отказа. Старик ответил с мучительными сетованиями, с глубокой жалостью к себе, что не может простить – что долг запрещает это. С неисчерпаемым терпением, с непоколебимым рвением Мансюэ снова и снова начинал появляться, молить о пощаде – это было и оставалось тщетным.

Старик встревожился, погрузился в свои раздумья и меланхолично повторял: «Не надо, добрый Мансюэ. Не сердись на меня, но… не надо». Именно в таком состоянии 1848 революционный год застал некогда столь энергичного Хайсенштайна. События мартовских дней вырвали его из той беззаботной жизни, которую он вел некоторое время. Его охватил новый интерес. Два месяца либеральная партия считала его своим сторонником; с 15 мая он стал ее заклятым противником.

Мансюэ, разумеется, не говорил ни о чем, кроме избиений, побоев и попрании свобод. Подобно тому, как «бунты пекарей» в Вене были подавлены при покойном императоре Франце, так и эта «гнусная революция» должна была быть прекращена, революция, спровоцированная исключительно несколькими членами низших сословий и полудюжиной студентов «из чистого, проклятого высокомерия». Шиммельрайтер же, напротив, выступал за создание учредительного Рейхстага с одной палатой в качестве переходного этапа к европейской республике. Он подписал «Конституцию» и поклялся, что только с тех пор, как начал подписываться на эту газету, он по-настоящему понял, что значит иметь политическое сознание.

Однажды, читая вслух газету нескольким благоговейным слушателям в трактире, он описывал, как «на трупе глобальной детской игры в „национальность“ в конечном итоге нужно водрузить флаг объединяющего космополитизма», когда Мансюэ, вошедший незамеченным, выхватил у него газету и вызвал его на поединок на шпагах и пистолетах. Шиммельрайтер заявил, что не может принять этот вызов, и целых две недели Мансюэ отвечал ему лишь презрительным молчанием. Между ними царила ожесточенная вражда, пока славные новости из Италии не успокоили их страсти. Когда Радецкий* триумфально въехал в Милан, в офисе было достигнуто примирение, и два столпа семьи Хайсенштайн снова встали плечом к плечу в трогательной гармонии. В сентябре того знаменательного года в Вайнберг приехали знакомые Наннетты: граф и графиня Рондсперг, родители ее бывших воспитанниц. Граф оставил свое имение в результате довольно серьезных конфликтов, в которые он был вовлечен своими же крестьянами.

Вдали от них он хотел дождаться возвращения старых времен и восстановления прежних, единственно «законных законов». До тех пор господам оставалось лишь наблюдать, как они будут жить без него. Сразу после прибытия графа и его жены в Вайнберг, Хайсенштайн и Наннетта отправились в гостиницу «Зеленое дерево», где остановилась знать, и настойчиво предложили им сменить неудобное жилье на ночлег, который Хайсенштайн предоставил им в своем доме.

Предложение было принято с подчеркнутой дружелюбностью. На следующий же день граф и графиня в сопровождении одноглазого камердинера и страдающей подагрой горничной вошли в комнаты, которые были устроены по их вкусу. И, конечно же, с не меньшим осознанием оказываемой ему благосклонности, чем Рондсперг вошел в дом купца Леопольда Хайсенштайна. По-своему, торговец вином показал себя нищему дворянину не менее гостеприимным, чем потомок мастера-

ткача из

Грабена*

был к правителю половины известного мира в то время. Во время пребывания Хайсенштайна дом никогда не пустовал, и он принимал гостей своих гостей с той же учтивостью, которую оказывал им самим. Фрау Наннетта поочередно принимала в свое сердце своих бывших учеников, баронессу фон Ваффенау и президента фон Хорски. Первый приехал из ее имения Галушка, второй – из Вены; первый привел с собой четырех невероятно шумных мальчиков в возрасте от семи до двенадцати лет, второй – только ее чопорного, немногословного мужа. Все они пришли навестить пожилую пару и выразить свою благодарность и хвалу своей дорогой бывшей гувернантке и ее благородному мужу. Иногда фрау Наннетта чувствовала, будто у нее отрастают крылья.

Однако истинную, хотя и не безупречную, радость Хайсенштайн находил только в одном госте: Рональде, сыне графа, которому было поручено подготовить почву для возвращения отца и восстановить добрые отношения между замком Рондсперг и деревней. Он навещал его время от времени, и его присутствие всегда было для Хайсенштайна болезненным праздником. Со смесью зависти и восторга он смотрел на красивого, серьезного молодого человека и думал: «Если бы только ты был моим сыном!»