Божена

9

Наступило лето 1847 года. В доме Хайсенштайнов состоялось великолепное торжество по случаю шестнадцатилетия Регулы. В нем принял участие «весь город», за единственным исключением – приказчика Веберляйна, которому помешала сильная головная боль в тот момент, когда его пригласили к столу. Было произнесено множество прекрасных тостов в честь благородных родителей именинницы и самой именинницы. Однако самый красивый тост произнес адвокат Венцель, который провозгласил Регулу «юной надеждой старого дома», а ее родителей – «гордостью города» и пожелал ей долгой и достойной жизни, насколько это вообще возможно на земле.

Все разошлись поздно вечером, в десять часов, глубоко тронутые и воодушевленные. На следующий день Хайсенштайн отправился в путешествие в Вену и вернулся неделю спустя в необычайно радостном настроении в сопровождении Йозефа Фробурга. Когда молодой человек появился в гостиной, тщательно одетый, в ожидании семьи, фрау Наннетта приветствовала его со смесью ненависти и любви, зависти и доброжелательности, которую чрезмерно любящие матери испытывают к своему будущему зятю. Он получит в наследство ее самое драгоценное сокровище; для него она родила и вырастила самое прекрасное создание!

Умная женщина впервые в жизни потеряла дар речи, когда Йозеф Фробург низко и почтительно поклонился ей, и Хайсенштайн успел представить и поприветствовать его самым простым способом, сказав: «Это моя жена, а это моя дочь. Приятного пребывания у нас, мой мальчик».

«Очень приятно!»

Иосиф поднял взгляд на Регулу и тут же снова опустил глаза. Первое впечатление, которое она на него произвела, не было благоприятным, Наннетта не могла этого не заметить; но она утешала себя надеждой, что ее интеллект это перевесит.

«Ужин!» – воскликнул Хайсенштайн; «Я действительно голоден!»

Они вошли в столовую, и Иосиф занял свое место рядом с Регулой. Сама Наннетта, которая всегда доверяла своей дочери все хорошее, была поражена тем, как тонко та реагировала на ход мыслей гостя, одновременно преуменьшая свои собственные способности. Когда он заговорил о последнем фарсе Нестроя

*,

она умело перевела разговор в нужное ей русло, и мягко подвела к «Орестее» Эсхила, ее философскому значению и политической цели. Он говорил о красоте дунайских разливов, она плыла оттуда к островам торговых сообществ, называя каждый из них. Он говорил о смерти своей матери; она говорила о скорби вселенской. Он рассказывал о «перевороте», совершенном швейцарскими радикалами; она перевела на разговор об Уицилопочтли, так звали ацтекского бога войны.

Наконец, взаимопонимание между молодой парой стало настолько полным, что дальнейшие обсуждения показались излишними. По крайней мере, для гостя, который с тех пор хранил молчание. В начале ужина его взгляд время от времени застенчиво и оценивающе останавливался на угловатой фигуре Регулы, на ее желтоватом лице и таких же желтых прядях, словно приклеенных к вискам, ни один волосок не выбивался из прически; теперь же он упорно оставался прикованным к скатерти. Иосиф бледнел все больше и больше и, наконец, был вынужден признать, что чувствует себя плохо.

Хайсенштайн тут же встал из-за стола и проводил своего гостя, который, казалось, с облегчением вздохнул, покидая столовую, и перемещаясь в приготовленную для него гостиную. Рано утром перед домом его уже ждала почтовая карета, и Йозеф, одетый в дорожную одежду, предстал перед Хайсенштайном.

«Простите меня, Вы друг моего отца, – простодушно сказал юноша, – но… я все обдумал, я еще не чувствую готовности к браку. Я считаю, что поступаю честно, сразу же признаваясь Вам в этом».

«Зачем спешить? – удивленно спросил Хайсенштайн, – узнайте больше мою Регель. Она из тех женщин, которым любой мужчина может доверить свое счастье без всяких опасений».

«Я в этом убежден, – ответил Йозеф, – но сомневаюсь, что ее счастье будет в безопасности в моих руках».

Хайсенштайн посмотрел на него и покачал головой: «Будь честен – она тебе не понравилась», – сказал он с таким выражением безнадежной печали в голосе и с таким жестом сожаления, что Йозеф, тронутый этим, взял старика за руку и сжал ее. Хайсенштайн похлопал его по плечу: «Что ж, я возлагал на тебя большие надежды. Но этому не суждено сбыться».

Так закончилась последняя попытка Хайсенштайна осуществить свою давнюю мечту. Мансюэ тщетно пытался утешить его, уверяя, что найдет десять женихов для его дочери и двадцать желающих взять его фамилию. «Никого не осталось, кому бы я хотел ее предложить!» – возразил Хайсенштайн. «Думаешь, одного будет достаточно для меня? – Тогда пусть все закончится. Я понимаю, тот, кто мне подходит, не возьмет Регель!» Он впал в тупую меланхолию, из которой лишь изредка вырывались вспышки гнева против разрушительницы всего, что он еще мог считать счастьем. Долгое время Мансюэ не осмеливался упоминать о Розе. Хотя он получил обнадеживающий ответ на свой настоятельный вопрос о благополучии молодой женщины, Божена также сообщила ему, что была вынуждена пообещать своему молодому господину, что больше не будет писать письма в дом Хайсенштайна. Достаточно было просьб и попыток к примирению; сам он больше не желал слышать ни о каком общении.