Божена

В то время как в Венском императорском сейме и Франкфуртском парламенте обсуждалась отмена дворянства, некоторые его члены, просто в силу принадлежности к этому классу, наслаждались давно утраченным домашним уютом в царстве респектабельного среднего класса. Графиня с благодарностью и смирением приняла гостеприимство Хайсенштайна и проявления преданности Наннетты, чувствуя, что получает больше, чем может когда-либо отплатить. Граф с благодарностью принял все почести и вознаградил их – как он считал, щедро – лишь изредка произнося мимолетные слова признательности. Весной Рональд приехал забрать своих родителей обратно в Рондсперг. Граф позволил себе убедиться, что «его подданные» достаточно наказаны его отсутствием в течение зимы, и решил вернуться к ним с еще большей готовностью, поскольку крестьянский судья через Рональда сказал ему, что пустой замок казался ему и его верной пастве большим фонарем без света.

Попрощавшись, Рональд снова повернулся к Хайсенштайну, взял его за руки и сказал: «Я никогда не смогу отплатить Вам за то, что Вы для нас сделали, – но я бы отдал всё, чтобы хотя бы попытаться». Наннетта и Регула услышали эти слова. Их взгляды встретились, как молния. «Что ты имеешь в виду?» – спросила одна. «Это было бы моим самым заветным желанием», – ответила другая. «Рональду двадцать три, тебе семнадцать. Он – знатный, но бедный, ты – простолюдинка, но богатая… Очень богатая, благодаря моей заботе, дитя моё…» В голове дочери виноторговца возникли амбициозные мысли. Однако её мать в уединении оттачивала все возможные интонации полушепотом произнесенных слов: «Моя дочь, графиня Рондсперг».

Тем временем революция неумолимо продолжалась. Беспорядки толпы в Вене, гражданская война в Венгрии, Октябрьские дни, отъезд императорской семьи в Оломоуц*, дезертирство чехов из Рейхстага и – параллельно с этими событиями – в Вайнберге: установка черно-желтого флага* на доме Хайсенштайна и исполнение перед ним «гусеничной музыки»; принудительное выдворение некоторых горожан из комнаты высокопоставленных лиц в «Зеленом дереве» за то, что господа объявили «Слованку Липу» клубом негодяев; создание славянско-германской партии против космополитичного Шиммельрайтера; открытие того, что Вайнберг на самом деле называется Винограды, и что это настоящий позор, что на протяжении поколений на местном языке там говорили только ремесленники и слуги. Наконец, к Веберляйну была направлена делегация, обращавшаяся к нему как к Пану Ткадлечеку* и настоятельно призывавшая его вернуть имя, которое, по его мнению, носили его богемские предки, в их честь.

С благородной откровенностью Мансюэ умолял господ отправиться к черту. У него были и другие заботы. Вся его душа, сердце, все мысли были на полях сражений в Венгрии, и он с неподдельным интересом следил за новостями с театра военных действий, особенно за судьбой 2-го уланского полка. Он знал, что полк попал под обстрел на реке Тиса и понес тяжелые потери; он ждал официальных отчетов, зловещих списков раненых и убитых, затаив дыхание и испытывая смертельный страх. Когда пришло известие о капитуляции под Вилагошем, он одновременно ворчал и радовался. Он горячо любил русских, но не мог вынести их победы. Приглашенные на танцы гости, подумал он, не должны были быть такими показными. Никакой почтенный застольный ужин не заменит хозяина. Двое в Австрии были оскорблены посланием маршала Паскевича императору: «Венгрия лежит у ног Вашего Величества!»: «Гиена из Брешии» и клерк Веберляйн. Все, что чувствовали другие, меркло по сравнению с эмоциями этих двоих. В один прекрасный августовский день Хайсенштайн и Мансюэ были одни в офисе, когда вошел человек, который для последнего в тот момент был самым важным человеком на земле: почтальон. Ему нужно было доставить несколько писем начальнику, а в распоряжении были только «Венская газета» и помятое, испачканное письмо клерку, которое Веберляйн отбросил в сторону, чтобы погрузиться в «Официальный журнал». В нем содержался длинный список имен – имен раненых и павших в шести сражениях императорской армии. Мансюэ просмотрел их все, но увидел только одно. Ему кажется, что это имя, написанное красной кровью, молодой, свежей кровью, сияет, горит в его глазах, как огонь, так что они переполняются болью: Вильгельм фон Фейзе…

Перед ним предстаёт человек, который нёс его, стройный улан с юношеским лицом. Он видит его, излучающего любовь и жизнь, кружащего по площади на своём тёмно-гнедом коне с лебединой шеей и широкими плечами… И он видит его лежащим там, бледным и холодным, на растоптанной, усеянной трупами земле, под копытами скачущих по нему лошадей, его грудь пронзена пулями… Колени Мансюэ подкашиваются; он осторожно поворачивает стул и опускается на него, поворачиваясь спиной к своему господину. Газету, выскользнувшую из его рук, упавшую на стол, он аккуратно прикрывает платком. При этом ему в руку падает письмо, которое он небрежно отбросил в сторону. Он рассматривает его мгновение – его поражает одна странная деталь: на письме стоит печать Имперской и Королевской полевой почты. Мансюэ открывает его – взгляд на устаревшую дату – незнакомые черты – подпись… О, праведный Бог! Надпись гласит: Вильгельм фон Фейзе.