Божена

«Да, – продолжил граф, – да, конечно! Мои дети продают мне крышу над головой в благодарность за то, что я им её дал. Я живу здесь, в своём Рондсперге, по милости лавочника – выставляя себя смешным старым дураком, играющим роль хозяина в чужом доме. Но какая разница? Мои дети получат компенсацию за позор своего отца. За деньги продаётся всё: отцовское наследство, давшее нам имя, родовые могилы – всё доступно за деньги… Давайте раздобудем денег! Миллионерша купит всё, и мой сын заключит блестящую сделку».

Баронесса, вернувшаяся тем временем, бесстрашно подошла к отцу. В руках она несла огромную деловую книгу, которую положила на стол перед ним.

«Больше нет времени скрывать или щадить тебя, папа. Вся правда причинит тебе меньше боли, чем половина правды», – сказала она, открывая книгу. «Открой глаза, будь справедлив к своему лучшему сыну. Здесь, в цифрах, представлена история его долгой, бесплодной борьбы. Ты также легко можешь увидеть, что он получает от блестящей сделки, которую заключил с фройляйн Хайсенштайн». Бургграф поспешно надел очки и набросился на книгу, как хищная птица. Больше всего его раздражало то, что ему постоянно отказывали в доступе к счетам Рональда. Теперь, наконец, перед ним лежал предмет его любопытства; теперь он мог убедить себя и других, что управление имениями Рондспергов было чередой ошибок с тех пор, как его отняли у него и его друга, директора. По кивку бургграфа он сел рядом с ним, и они вдвоем начали считать и усердно читать. Граф, годами живший лишь в своих оптимистичных фантазиях, вдруг потребовал от своего разума огромных усилий. Он подавил эмоции и пробудил дремлющие силы своего разума, чтобы с невозмутимым спокойствием сказать: «Вот сколько я отдал – и вот как меня отблагодарили!»

Страница за страницей переворачивались. Время от времени граф спрашивал: «Что? – Поле не включено? – Что? Лес даже не упомянут?» И каждый раз баронесса вставала и, с проницательностью и быстрым пониманием ситуации, демонстрировала из книги: «Принято в качестве оплаты таким-то. – Оплачено таким-то». Ее глаза, возможно, горели лихорадкой, и она, возможно, была красной, как мак, но внутреннее спокойствие, которое никогда ее не покидало, несмотря на всю ее внешнюю живость, оставалось с ней и сейчас. Прошло почти два часа; лицо графа становилось все более напряженным, выражение – все более мрачным, и холодный пот выступил на его лбу. Тем временем интерес бургграфа к изучению отчетов, казалось, постепенно угасал. С различными «ах» и «о», он выпрямлялся из сгорбленного положения, потирал свой длинный нос указательным пальцем с перстнем и, наконец, встал. Его бесцветные, жесткие волосы, которые он постоянно приглаживал против роста, встали дыбом; он повернулся к баронессе и со смесью дерзости, злобы и стыда произнес: «Бумага стерпит».

Желчь баронессы на мгновение закипела. «Вы прекрасно знаете…» – начала она сердито, но тут же сдержалась, опустила взгляд на вязание, над которым неустанно работала, и пробормотала: «Кто посмеет с Вами спорить, тот дурак!» Когда она снова подняла глаза через некоторое время, место, где стоял бургграф, было пустым. Сельский интриган тихо ускользнул. Граф же сидел напряженно и молча в своем кресле. Правая рука покоилась на открытой книге, левая безвольно свисала вдоль тела. Ни жена, ни дочь не смели с ним заговорить. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Затем церковная башня пробила двенадцать, и полуденный колокол наполнил своими яркими звуками окрестность и ворвался в открытое окно, словно говоря: «Отдохните, измученные люди! Вам дарована минута прохладного отдыха в этот жаркий день». Баронесса приложила руку к горящему лбу, графиня тихо помолилась. И тут: «О, Небеса, помилуй нас!» – дверь тихо открылась, и вошел Рональд. Он вопросительно посмотрел на мать и сестру, встревоженный выражением смертельного страха на их лицах.

«Вы меня звали, отец», – сказал он. Услышав его голос, старик резко выпрямился, покачиваясь, словно его охватило головокружение. Глаза его закрылись, губы зашевелились. «Рональд», – произнес он дрожащим, прерывистым голосом. Он протянул руки к сыну: «Рональд, прости меня!» Граф хотел немедленно покинуть Рондсперг и отправиться в Галушку, где его дочь должна была временно приютить его и его жену. С трудом они уговорили его отложить отъезд до следующего дня, чтобы барон фон Ваффенау мог быть проинформирован о прибытии тестя и организовать их прием. Рональд приготовился немедленно отправиться в Галушку, чтобы объяснить ситуацию своему зятю. Он намеревался вернуться на следующее утро. Баронесса написала Регуле от его имени, сообщив ей, что Рональд будет готов к официальной передаче Рондсперга на следующий день в полдень.

День прошёл в суете подготовки к отъезду; старик словно чувствовал, как земля горит у него под ногами, а графиня занималась упаковкой своих вещей. Она молча и бесшумно передвигалась по комнате с обычным для неё выражением терпеливого смирения перед неизбежным. Её горничная сидела в кресле, страдая от подагры и ожирения, и сетовала, что ничем не сможет помочь своей госпоже. Рядом с чемоданом Розочка, опустившись на колени, складывала в него каждую вещь и смачивала слезами руку графини, которую та ей протягивала. Старуха не пыталась её утешить, но когда девочка слишком горько заплакала, она нежно погладила её по волосам и щекам и сказала своим тревожным и беспомощным голосом: «Мужайся, мужайся!» Регула тем временем получила письмо баронессы и отправила второго гонца на железнодорожную станцию. Он был доставлен телеграммой, адресованной доктору Венцелю, с приглашением в Рондсперг в сопровождении господ Веберляйна и Шиммельрайтера. Присутствия адвоката было бы вполне достаточно для передачи имения, но Регула в этот сложный момент почувствовала необходимость окружить себя своими доверенными лицами. После того, как эта договоренность была достигнута, она несколько успокоилась, но ее терзало чувство, которого она никогда прежде не испытывала, чувство, которое всегда казалось ей самым большим из всех ужасов: чувство, что есть люди, которые не восхищаются мной, которые обвиняют меня, которые, возможно, даже презирают меня!