Божена

Она обдумывала мотивы своих действий, оправдывала каждое из них, изнуряла себя, доказывая, что сделала все, что необходимо, все правильно, – и все же в груди все еще сжималось, и гнетущее, тяжелое давление не утихало. Тихий голос, мягко обратившийся к ней, вывел ее из задумчивости. Она подняла голову. Рядом с ней стояла Божена. Ее губы дрожали, она была мертвенно бледна, и страстное, но подавленное волнение сотрясало все ее существо.

«Дворяне собирают свои вещи,» – сказала она. – «Они говорят, что хотят навсегда покинуть Рондсперг».

«Пусть так и будет, – ответила Регула с явным безразличием. «Я купила Рондсперг, я здесь хозяйка поместья, и я не могу заставить кого-либо, кто не хочет быть моим гостем, им стать. Они хотят уехать; я не буду просить их остаться».

«Продолжайте, фройляйн», – сказала Божена. – Внезапный отъезд старых дворян вызовет к вам неприязнь».

Регель тихонько и насмешливо хихикнула, что ничуть не смутило Божену; она продолжила: «Никто не знает, насколько сильно вы были оскорблены…»

«Вы знаете?»

«Да, госпожа, я живу неподалеку и держу глаза открытыми. Другие – те, кто Вас не знают, скажут: она вообразила, что молодой немецкий граф женится на ней, и поскольку он предпочел ей Розочку, она в отместку выгоняет его родителей из дома».

«Верно, верно! – подумала Регула; ее самые худшие, самые сокровенные страхи, едва утихшие, обретают голос, который звучит вдвойне ужасно, исходящий от незнакомых. «Божена,» – воскликнула она, одновременно возмущенная и неуверенная, «как ты смеешь…» —

«Мой долг предупредить Вас», сказала служанка. Что Вы знаете о людской злобе? …Величайшая радость людей – сплетничать, сплетничать о лучшем, потому что со злом это не приносит пользы. Вы, госпожа, были – как и должны были быть…» Божена склонила голову, услышав эти последние слова, – «до сих пор только уважаемы и почитаемы». «Остерегайтесь того, что произойдет, когда скажут: она этого не заслужила – она обманула нас, лишившись уважения и почтения!»

«Никто этого не скажет», – воскликнула Регель, протягивая дрожащие холодные руки. – «И это скажут, и гораздо хуже, можете быть уверены», – резко и неумолимо продолжила Божена. – «Внезапно все узнают. Кто-то скажет: старшая сестра должна была умереть в нищете, чтобы все досталось ей, охотнице за состоянием…»

«Молчите!» – взвизгнула госпожа.

Божена, однако, успокаиваясь по мере нарастания ужасного волнения Регулы, продолжала говорить медленно и настойчиво: «Другой человек встанет и скажет: на смертном одре старик доверил ей ребенка своей бедной Розы и, испуская последний вздох, воскликнул: «Твой священнейший долг!“… Она не исполнила его, не дала ребенку того, что ему причиталось». Регула отчаянно пыталась взять себя в руки: «Причиталось?» – повторила она, – «Ничего не причиталось. То, что я сделала для ребенка, было сделано из благодушия и доброй воли. Каждый здравомыслящий человек это понимает. Мне не нужно беспокоиться о суждениях злобных языков, клеветников».

Как же эти слова противоречили выражению, которым они были произнесены!

«Госпожа,» – предостерегающе и настойчиво сказала Божена. – «Вы не знаете, Ваш дом построен на несправедливости. Фундамент настолько узок, что вы выстоите, только если будете идти прямо… Сверните с правильного пути хотя бы на волосок, и всё рухнет у вас под ногами!… Вам нужна защита Божья… Дайте ребёнку не то, чего он заслуживает перед людьми, а то, чего он заслуживает перед Богом. Делайте это, потому что вы щедры и добры! Делайте это по собственной воле, госпожа, иначе мне придётся вас заставить – ради вашего же блага, добрая госпожа!»

Глаза Регулы сверкнули – она опустила их; вся её фигура вытянулась вверх, – но Божена поклонилась.

Регула бросила на неё подозрительный взгляд из-под опущенных бровей, не понимая, льстит ли ей служанка или угрожает. Божена продолжила, выделяя каждый слог: «Из-за вас вашу сестру изгнали…»

.«Потому что она этого заслужила, а не из-за меня!» – воскликнула молодая женщина.

«Но… ради вас! Розу ограбили, чтобы получить прощение отца. Я знаю это, потому что, мучимая чувством вины, Ваша мать доверилась мне на смертном одре. Письмо…» – «Молчи!» – воскликнула Регула, – «Я ничего не знаю; я ничего не хочу знать о письме – клянусь: я не видела письма… и… кто его видел?» – «Никто», – ответила Божена с холодным спокойствием, – «потому что оно было присвоено и… сожжено». – «Ха!» – Регула вздохнула с облегчением, избавившись от огромного груза. – «Значит, никакого присвоенного письма нет!… Кто может доказать, что оно было? Кто поверит?»

Служанка стояла там, окутанная чудесным, безмолвным, гордым величием; ее огромный рост, казалось, стал еще выше, все ее существо излучало силу, а голос звучал, как бронза, когда она произнесла: «Я не могу это доказать, но я скажу это, и… мне поверят!» С ужасающей силой эти слова обрушились на душу Регулы. Да, ей поверят! Ясный и яркий во всех деталях, перед ней возник давно забытый образ. Она увидела, как ее служанка встала между Мансюэ и охотником, и услышала, как та сказала: «Это правда!…» Божена тогда бы не солгала; ей нужно было лишь промолчать, и охотника заклеймили бы клеветником; никто бы в ней не усомнился. Но она заговорила; она воздала честь правде. Да, ей поверят!… И перед Регулой возник второй образ. Она увидела себя на узкой тропинке, о которой говорила Божена, высоко над всеми людьми и почитаемой всеми. И вот, несчастный шаг, сделанный из мести, в гневе уязвленного тщеславия, и великолепие, окружавшее ее, угасает, и она тонет, тонет все глубже в бездну – ужасную, пугающую: презрение к мужчинам! … Все покидают ее – сначала тот, кто так искренне любил ее и так искренне ненавидел ее богатство… Ненавидел ее еще до того, как узнал, что она ему что-то должна.