Божена

«Я и не хочу!» воскликнул он. «Но вчера… я расскажу Вам всё, Божена, – вчера был момент, когда я подумал: почему я должен отказываться от своего счастья? Я имею право на счастье так же, как и любой другой. Тогда мне хотелось подойти к Вам – потому что Розочка принадлежит Вам; Вы для неё как мать, словно родила её, и сказать Вам: Вы верите, что я смогу содержать жену? Я знаю, что значит трудиться; меня отвергают, куда бы я ни постучал. Мне хотелось сказать Вам: Вы когда-то отправилась в жестокий мир с бедной парой…»

Божена покачала головой: «Поскольку я уже делала это раньше, я больше этого делать не буду, граф».

«И я пришел не спрашивать Вас», – сказал Рональд. «Я вытеснил из своей памяти эту прекрасную мечту. Я не должен думать о себе, пока мои родители живы, и говорить себе: „Когда они умрут, начнется твоя счастливая жизнь“ – это невозможно. На могилах сажают кипарисы, а не мирт. Я не хочу ждать смерти родителей».

Божена опустила глаза и сказала: «Хорошо». «Значит, это прощание». Ему потребовались все силы, чтобы сдержаться и сказать твердым голосом: «Я могу их больше никогда не увидеть. Я слышал, Ваша госпожа уезжает в Вайнберг послезавтра. И я все равно вернусь домой поздно, а потом снова уйду на рассвете».

«Госпожа Хайсенштайн этому не обрадуется», – сказала Божена. Однако он с такой откровенностью спросил, что эта девушка значит для него, и когда она ответила: «Вы не знаете?», то с таким укоризненным тоном, но с такой невольной улыбкой, воскликнул: «Но Божена!», что она вдруг протянула ему руку, сказав: «Без обид!» Рональд крепко пожал её: «Вы мне верите?»

«Я Вам верю».

«Что ж. Я безмерно люблю Розочку, но сейчас, здесь, так, чтобы она меня не услышала, я говорю ей: прощай».

Они пожали друг другу руки и оба вошли в дом.

Примечание переводчика:

*

Гризельда и Персеваль Уэльский – легендарные персонажи эпохи Возрождения.

19

На следующий день, в десять часов утра, старый граф стоял перед зеркалом и бросил последний взгляд на свое отражение, которое улыбалось ему с приятной улыбкой. Графиня держалась на расстоянии нескольких шагов и смотрела на него с задумчивым удовольствием. Фрак с высоким воротником и спинкой похожей на ласточкин хвост, который он носил, датировался 1930-ми годами и больше подошел бы музею, чем модному гардеробу. Черные бриджи, белый жилет и галстук, которые надел старик, были не менее «юными».

«Немного староват мой наряд!» – сказал он, разглаживая складки на галстуке, – «но это не имеет значения».

Госпожа Хайсенштайн воспримет это как намек на цвет ее лица, который я не хочу затмевать. А теперь, мой знак отличия!» – крикнул он, шагнув вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с женой. Графиня вставила небольшой букетик с крошечным бантиком в петлицу его старого сюртука, из которой торчала выцветшая лента ордена Леопольда. Ее пальцы дрожали, и он чуть не рассердился на ее неуклюжесть, но взял себя в руки, глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы и просто спросил: «Петр еще не пришел?» Он вернулся к зеркалу и пригладил свои густые серебристые волосы. Несмотря на изношенную, даже потрепанную одежду, которая висела четкими складками на его изможденной фигуре, он выглядел определенно аристократично.

Его старая жена следила взглядом за тем, как он расхаживал взад и вперед по комнате, такой быстрый и прямой, с нетерпеливым выражением лица. Она вспоминала времена, когда этот человек казался ей самым лучшим из всех. Свою долгую жизнь она провела рядом со своим единственным возлюбленным. Она думала о том, как в конце концов все было терпимо, потому что, хотя он уже не любил сам, зато всегда верил в ее любовь. В этот момент ее душа вспыхнула чувством благодарности к нему; ведь он собирался завоевать сердце самой прекрасной невесты для своего сына! Мог ли он сомневаться в успехе, если сделает это? Счастье, на которое робкий Рональд не смел надеяться, отец завоюет для него. А потом… там Бог поможет! – подумала благочестивая старуха. Графиня сказала: «Я подожду тебя здесь», – ее муж кивнул в знак согласия, взял шляпу и перчатки и с важным видом покинул комнату.

Когда Регуле сообщили о визите графа, она как раз писала письмо Бауэру. Оно начиналось так: «Знаешь, дорогой друг, как глубоко я всегда восхищалась Хоувальд: и благословения лились на ее шаги, как роса на цветы – вот… вот… вот такой должна быть моя жизнь! … Но разве человек не встречает свой мир со слезами? – Есть ли что-нибудь, что сильнее нас, дорогие мои, если не обстоятельства? … Те, кто меня понимает, непременно любят меня!! Понимаешь ли ты, на какие жертвы человек идет ради своего лучшего „я“? … Уважай меня!! … О друг! – оставайся таковым!…» Затем Пётр объявил о приходе своего господина, и в восторге от триумфа Регула хотела закончить словами: Я – невеста графа Рональда фон Рондсперга. Но, написав «Я», она отложила перо. Суеверные тревоги удержали ее от объявления еще не сбывшегося факта. Она поднялась с кресла в нише у окна, пересела на диван и предалась предвкушению приятного. Сердце ее затрепетало, как у ягненка. В качестве будущей графини Рондсперг она вернется в Вайнберг, свой родной город. Ее встретят с безмерной радостью; у нее не будет завистливых соперниц. Напротив, все будут чувствовать себя польщенными ее присутствием, и будет пир, словно все население было возведено в графский сан. Она решила быть любезной и снисходительной, и такой же приветливой, как будто ничего не изменилось в ее отношениях со знакомыми. Они будут в восторге, а ее поклонники будут еще больше очарованы. Когда она прибудет в город на четверке лошадей, огненных и фыркающих, как драконы, шляпы мужчин взлетят в воздух, женщины станут делать реверансы, и все спросят: «Вы видели нашу графиню?» Будет еще одна овация…

Затем раздался стук в дверь. Она воскликнула: «Входите!»

На пороге стоял граф. «О, мой дорогой граф, – запинаясь, произносла Регула, поднимаясь, – in pontificalibus *… Что это значит…?» Старик кланяется и, улыбаясь, указывает на небольшой букет в петлице. «Почти как у жениха», – тихо говорит молодая женщина, но тут же пугается этого неуместного замечания. На самом деле, она не понимает, что говорит; ей нужно взять себя в руки.