Божена

Рональд вернулся с охоты. На его охотничьей сумке висели два зайца, дюжина куропаток и перепелов. Он медленно поднимался по склону холма, ведущего к замку, ведь солнце высоко стояло в небе, и жара была невыносимой. Его пес бежал позади него, высунув язык. Теперь они достигли ворот в парковой стене, ведущих в поле. Пока Рональд вынимал ключ из кармана и пытался открыть замок, сильно заржавевший от недавнего дождя, пес лег, тяжело дыша, помахивая хвостом, положив голову на вытянутые передние лапы и ни разу не взглянув на хозяина, который, собираясь открыть дверь, смотрел на него сверху вниз с улыбкой, словно спрашивая: «Рад ли ты, что мы уже дома?» Хозяин и собака смотрели друг на друга дружелюбно, с полным доверием и взаимопониманием, как это бывает у двух воинов. Затем они пошли по лиственным дорожкам, заросшим чертополохом и дальше заячьей тропкой, к дому. Рональд вышел на террасу и направился к комнате, расположенной между нею и залом. На пороге, держась за ручку полуоткрытой двери, он внезапно остановился и подозвал свою собаку, которая тут же, словно окаменев, застыла, и смотрела на хозяина с тем же затаенным вниманием, с которым Рональд созерцал увиденную картину. Посреди комнаты, на табурете, сидела Роза, рассказывая шести маленьким человечкам, вероятно, какую-то захватывающую историю. Ее голос резко и громко повышался до восклицания, за которым следовала пауза, напряжение, а затем он стихал до таинственного шепота. Рональд едва понимал, что она говорит; он не вникал в текст, он просто слушал этот прекрасный голос, полностью завороженный его звучанием, в котором, смешалось столько разных эмоций. Розочка сидела к нему спиной; Он мог видеть лишь часть ее лица: только очертания ее нежной щеки, только темно-русые косы ее густых волос, ниспадающих на плечи, и локоны на ее тонкой шее.

Однако публика, собравшаяся вокруг рассказчицы, была полна чистого любопытства. Одна из слушательниц засунула указательный палец в рот так глубоко, что широко раскрыла глаза, надула щёки и слушала изо всех сил. Другая прижала подбородок к груди, раскрасневшись от волнения, крепко сжав кулаки, а на её лице читалось вызывающее нетерпение: Вперёд! Вперёд! – Что дальше? Аничка, в своём лучшем наряде, с ярким, завязанным как тюрбан платком и широким воротником-жабо, сидела чопорно и торжественно рядом со своим кумиром. Её трёхлетняя сестра и ещё одно легкомысленное создание того же возраста сидели на корточках на полу, разделив своё внимание между рассказчицей и сверкающим золотисто-зелёным розовым жуком, которого они принесли в маленькой коробочке и теперь наблюдали, как он ползал по полу.

Рональд некоторое время был поглощен наблюдением за этой живописной группой, но вскоре, словно осознав, что оказался в недостойной роли подслушивающего, он осторожно переставил ноги в тяжелых ботинках и отошел от двери, которую бесшумно закрыл. Затем он быстро повернулся и – оказался лицом к лицу с Боженой. Она прошла по коридору вслед за ним, незаметно для него. Они посмотрели друг другу в глаза. Ее взгляд, казалось, почти угрожающе спрашивал: «Зачем ты здесь подслушиваешь?»

С безобидным удивлением он, казалось, отвечал: «В чем ты упрекаешь меня?» Рональд приложил руку к шляпе в знак приветствия.

«Ты Божена,» – сказал он, – «мы познакомились десять лет назад у могилы твоего хозяина». Божена кивнула. «А та рассказчица – это та маленькая девочка, которую ты тогда несла на руках с кладбища. Верно?»

«Да, граф».

«Какая она стала милая и очаровательная!» – сказал он скорее себе, чем ей. Лицо служанки становилось все мрачнее; она запрокинула голову, снова посмотрела на Рональда, как и прежде, тем же подозрительно – проницательным взглядом, и прошла мимо него в гостиную. Рональд оставил свое охотничье снаряжение на кухне и отправился в свои покои. На столе, рядом с высокими стопками бухгалтерских книг и счетов, он обнаружил только что полученные письма, все срочные, все с одинаковым содержанием. «Ты скоро закончишь», – подумал он и взял ручку, чтобы дописать выдержку из описания имения, которое он составил для Регулы. Работа никак не хотела двигаться с места; до смешного, потому что – кто мог объяснить эту оптическую иллюзию: поверх кадастровой карты, на которую ему приходилось время от времени поглядывать, он совершенно ясно видел трепещущие маленькие каштановые завитушки, такие, какие можно увидеть только в естественной кудрявости и шелковистой мягкости, мерцающие на затылке девушки… А на продолговатом прямоугольнике бумаги с кириллическими буквами, как на «лугу», лежали розы – розы в изобилии… Один бутон ниже всех, его красота превосходила все распустившиеся, чудесный и совершенный, его зеленая чашечка была окутана нежным мхом. Казалось, он дышал, его ароматная листва разворачивалась, благоухала и распускалась под его взглядом… Какая детская и тревожная, такая праздная игра воображения! Но самое тревожное и поистине невыносимое – это упрек, который он должен был высказать самому себе. Вчера его мать начала говорить о маленьком существе, о ребенке, чье присутствие было настоящим бальзамом для ее сердца, а он, поглощенный только тем, что хотел сказать сам, не обратил на это внимания. И он намерен немедленно исправить эту ошибку.

Он быстро переоделся и зашагал по коридору; горячий воздух обрушился на него, жара была невыносимой, на горизонте поднималась сильная гроза; словно густой свинцово-серый дым, облака нагромождались друг на друга, а между ними сверкали молнии.

Слуга пробежал через двор и крикнул Рональду: «Идет! Идет!» Рональд поднялся по лестнице и пошел в комнату матери. Он застал ее не одну; ее сопровождала фройляйн фон Фейзе; очень приятная компания, судя по всему, потому что они обе от души смеялись. У стен есть уши, но нет языка, иначе они выразили бы свое восхищение звуком, совершенно чуждым им, который сегодня так весело отскакивал от них.