Божена

Отношения между Регулой и этой занятой дамой не были оживленными. Они виделись дважды в год. Весной молодая дама навещала Галушку, а в конце лета баронесса отвечала ей тем же. Она приезжала в Вайнберг с мужем и двумя сыновьями – всего их было шестеро. Каждый год некоторых из этих юношей отвозили в гимназию на выпускные экзамены. Они регулярно проваливали их. Баронесса говорила: «О боже, какой позор!» Барон отвечал: «Ученым нужно родиться», и жители Вайнберга повторяли свою старую шутку: барон Ваффенау приехал в Вайнберг на четверке лошадей, а уехал с двумя ослами – и все было хорошо.

В те часы, что отец проводил с сыновьями в храме знаний, мать покупала сахар и кофе и навещала Регулу. Баронесса была женщиной среднего роста, с тонкими чертами лица, темными, все еще огненными глазами и

пятнами на коже, говорящими о болезни печени; несравненной домохозяйкой и женой, а также хрупкой матерью. Когда-то она была очень красива, но не ценила это. Заботы о собственном доме полностью поглощали ее; она помогала другим в их страданиях, насколько позволяли ее скромные средства, но без особого сочувствия. С ее губ не слетало ни одного слова утешения, кроме: «Так уж получилось», и – в зависимости от ситуации: «Это их вина», или: «Что можно с этим поделать?» Ей казалось совершенно непостижимым, и даже совершенно неестественным, что женщина может быть так сильно заинтересована чем-либо или кем-либо, кроме мужа, детей и домашнего хозяйства. Она даже постепенно отдалилась от своих родителей. Она упоминала Рондсперг лишь для того, чтобы сказать, что там всё в порядке. Когда Регула осмелилась заметить, что слышала о недомогании «графини-матери», та отвечала: «У моей матери просто очередной приступ слабости. Это ничего не значит».

И про себя она думала: Какая тебе разница, любопытная старая дева! Через несколько дней после разговора с Шиммельрайтером и директором баронесса прибыла в гостиницу «Зеленое дерево», на этот раз одна и в двуколке. Она распорядилась оставить там свою карету, велела кучеру не напиваться, хорошо заботиться о лошадях и подготовить все к отправлению в три часа дня. Затем она отправилась пешком в дом Хайсенштайнов. Войдя в дом Регулы, баронесса была в состоянии сильного волнения и не пыталась это скрыть. Она уже давно знала, сказала она Регуле сразу после первых приветствий, и это, в конце концов, было секретом Полишинеля, что финансовое положение ее родителей отнюдь не безупречно. Тем не менее, новость, которую Рональд сообщил ей вчера, печально удивила ее: Рондсперг нужно было продать, и как можно скорее; сохранить имение для семьи было невозможно. Регула склонила голову и сказала: «Это ужасно».

«В самом деле!» – воскликнула баронесса, в ее голосе звучало отчаяние, – «особенно если подумать о наших престарелых родителях… Но… что же делать? – Поверьте мне, дорогая Регула, когда я скажу вам, что пришла не для того, чтобы вас обвинять». Регула заверила ее, что убеждена в этом, и баронесса продолжила: «Скорее, чтобы сделать Вам предложение, к которому обстоятельства вынуждают моего брата: купите ли вы Рондсперг, дорогая Регула?» Лицо молодой женщины озарилось триумфом радостного предвкушения победы, и баронесса поспешила добавить: «А именно – при одном условии!» Регула поспешно прервала ее, сказав, что прежде чем обсуждать какие-либо условия, ей следует дать время тщательно обдумать это неожиданное предложение. Она еще не знала, сможет ли она вообще на него согласиться.

«Ну что ж!» – подумала баронесса, – «вы собираетесь держать нас в подвешенном состоянии… вы собираетесь держать нас на коротком поводке, дорогая?» И вдруг резким и совершенно изменившимся тоном она сказала: «Это само собой разумеется; такое решение не принимают за одну ночь. А теперь скажите мне – где вы покупаете кофе? Я была крайне недовольна своим последним „Золотым кофе“!» Баронесса не упомянула о том, что снова привело ее в Вайнберг, но Регула затронула эту тему. Это произошло по дороге в гостиницу, куда она сопровождала баронессу. Обе дамы теперь раскрылись и вскоре достаточно хорошо поняли друг друга, чтобы баронесса могла сказать, что ее брат приедет в ближайшие несколько дней поговорить с Регулой. Молодая женщина ответила, что будет рада, хотя «обычно» не принимает мужчин. Баронесса остановилась в изумлении и, откровенно, собиралась воскликнуть: «Ну так прими!!» Но она передумала; Выражение лица Регулы и ее наигранная неловкость показались ей странными. В голове промелькнула мысль: «Винная торговка считает ее опасной!» – и она искоса взглянула на молодую женщину с желтым цветом лица… Возможно, ее богатство соблазнило бы одного-двух человек. Да-да, деньги правят миром. Если бы только она не была такой совершенно непривлекательной – самое простое решение всех этих затруднительных ситуаций было бы прямо здесь. Бедный Рональд, в принципе, имеет меньше прав предъявлять какие-либо требования, чем она, но тонущий человек тянется к любому спасительному средству – к Регуле!

Они молча подошли к воротам гостиницы. Карета баронессы уже была готова к отъезду; она оплатила счет, обменялась несколькими словами с хозяином гостиницы и, прощаясь, повернулась к Регуле, протянув ей обе руки. Молодая хозяйка вложила в них кончики пальцев: она не понимала простого, но не поддающегося обучению искусства теплого и искреннего рукопожатия. «Значит, Рональд будет здесь в понедельник», – сказала баронесса. Горькие слезы навернулись ей на глаза, когда она отъехала. Она не плакала со смерти своего старшего сына. «Бедный Рональд!» – вздохнула она, – «это не твои страдания, – ты бы их вынес, – это страдания твоих родителей, да еще эта женщина! – Бедный Рональд – какой жребий!» Ее долго дремавшее сестринское сердце внезапно пробудилось.

Время, которое так много меняет, обеспечило профессору Бауэру положение друга семьи в доме Регулы. То есть ему больше не приходилось постоянно терпеть издевательства, и иногда ему позволяли самому издеваться над другими. Его робкие дни стали реже, а меланхоличные и бурные – гораздо чаще. Он часто мучил Регулу своей ревностью. Она же, однако, привыкла к его грубому обожанию и не могла без него обойтись. Действительно, очень лестно иметь возможность по своему желанию сделать кого-то счастливым или грустным, иметь возможность настроить его сердце, как часы, знать, что эта преданность подобна хорошему ружью; она никогда не подводит.