Божена

«О, господин Мансюэ!» – начала Божена спустя некоторое время, впервые открывая своё закрытое сердце своему верному спутнику. «По ночам мне часто кажется, что я слышу слова моего господина: „Божена, ты будешь заботиться“. Тогда, когда он их произносил, я думала только: Конечно. А теперь мои руки связаны, теперь всё потеряно, я больше не могу ни о ком заботиться, никому помогать; ибо я… презираема!»

«Ты?!» – воскликнул Мансюэ.

«Да-да, это я! Даже самое трудное для меня – я это чувствую! … На моей совести несчастье матери, и несчастье ребенка тоже! … Я больше ничего не могу сделать для ребенка…»

«Что ты хотела сделать, Божена?»

«Помочь получить то, что ей причитается – что ж еще?»

«Как? … Вопреки молодой хозяйке…»

«Не вопреки ей! По ее воле. Я бы добилась этого от нее… Еще несколько лет, господин Мансюэ, и она бы сделала то, что я ей бы посоветовала. Верите или нет – еще несколько лет, и я бы ее за волосы схватила! … Бог сурово наказывает меня – я беспомощна и сломлена, и я никогда не смогу сказать ребенку моей Розы на пороге дома ее отца: «Входи, ты дома».

Мансюэ посмотрел на нее с изумлением. Так вот что она осмелилась сделать? Отсюда и молчаливое подчинение, беспрекословное повиновение, ежечасное самоотречение? … Все это было осознанным, преднамеренным – плодом ее великой любви и глубокого раскаяния.

Нет, подумал он, Божене никогда не перестанешь удивляться. Старик Мансюэ приложил руку ко лбу и произнес: «Как знать! Как знать!»

Примечания переводчика:

*

Костка фон Поступиц – это не одна личность, а древний чешский дворянский род, целая династия, которая оставила заметный след в политической военной и культурной жизни Богемского королевства.

*

Филологои Бенеш Опат из Телч, Пётр Гзель из Праги и Вацлав Филоматес

– три утраквистских

священника, которые в первой трети XVI века собрали первый грамматический сборник чешского языка. Хоть сборник был не полным, но положил начало кодификации чешского языка, особенно фонетическому и морфологическому.

15

Шли годы. Розочка росла, странным образом сочетая при этом материальную и духовную составляющие: донашивая одежду за Регулой, и получая своеобразное собрание знаний от Мансюэ. Будучи беднейшей в одной из самых богатых семей, она ничего не имела; в детстве у нее не было даже игрушек, а позже и тех маленьких сокровищ, таких бесполезных, но таких драгоценных, которые так радуют сердце девочки, украшая ее комнату. Мансюэ копил, как хомяк: «Ради ее будущего. Чтобы она ни в чем не нуждалась». И Божена полностью с ним соглашалась.

«Они не делают для нее ничего хорошего. Ей просто нужно научиться обходиться без этого».

Но Розочка ни в чем и не нуждалась, потому что у нее никогда ничего не было и потому, что у нее не было возможности сравнивать себя с другими. У нее было лишь одно желание, и даже оно было неосознанным: ей нужны были свежий воздух и солнечный свет, которыми она могла бы наслаждаться и которых не было в мрачном доме.

У Божены не было времени вывести ее на прогулку, а Мансюэ практически перестал выходить из своей комнаты. Он очень постарел и стал довольно болтливым, ежедневно повторяя одни и те же шутки. Молодая девушка не могла пройти мимо в своем шелковом платье, чтобы он не запел: «Корабль скользит по волнам: Фидолин! Фидолин!» И Шиммельрайтер не мог пересечь площадь, чтобы Мансюэ не воскликнул: «Добрый месяц, ты так тихо плывешь!», и так далее. Секретарь же, напротив, расцвел, как юноша. Он был неописуемо счастлив со своей Кати и воспевал ее перед всеми, кто готов был его слушать, и перед всеми, кто этого не хотел. Фройлайн Регула почти не изменилась; только кожа на ее лице стала немного натянутой, только зубы немного удлинились. Хотя ее годы пролетели, а число ее поклонников не уменьшилось, ведь богатство, особенно когда оно постоянно растет, всегда сохраняет молодость. Город Вайнберг, тем временем, извлек выгоду из процветающей торговли. С тех пор как рядом с достопримечательностями города вырос величественный железнодорожный вокзал, с тех пор как железнодорожная линия опоясала город полукругом, с тех пор как телеграфные провода передавали сообщения со всех сторон света, в Вайнберг хлынул огромный приток иностранных переселенцев – предприимчивых людей, желавших попытать счастья в бурно развивающемся городе. Новые дома росли как грибы; Регула заказала строительство трех домов, и городской совет решил назвать переулок, в котором их возводили – белые и гладкие, как огромные листы бумаги – Хайсенштайнгассе.

Всякий раз, проходя мимо этих своих творений, Регула сожалела, что благочестие запрещало ей поселиться в каком-либо из них. Как идеально острые углы, прямые лестницы, выбеленные коридоры этих зданий соответствовали её вкусу! Она боялась старого дома с детства. Его деревянные панели так странно скрипели; всегда что-то шумело и шуршало в половицах и потолках. Словно серые стены впитали в себя частичку жизни людей, свидетелем которых они были на протяжении веков, в них можно было услышать таинственные голоса неодушевлённых предметов, голоса, которые наполняли душу тихим ужасом.

Но как бы ей ни хотелось, Регула не покидала дом своего отца; ведь люди могли бы осудить её за это, счесть легкомысленной или неуважительной по отношению к предкам. Кроме того, никто ведь не может знать, что произойдет в будущем; на данный момент она бы решилась покинуть наследный дом только замужней женщиной. Директор и секретарь настойчиво уверяли, что этот момент уже очень близок. Граф Рональд, дела которого пришли в упадок, как говорили вокруг, уже пускает слюни, зная, как близко для него находится прекрасное спасение от полного разорения. Шиммельрайтер спросил его, не хотел бы он сам посоветовать ему это место… Но директор тонко заметил, что баронесса фон Ваффенау справедливо возмутилась бы такому посягательству на её права.