Божена

Через год после смерти Хайсенштайна его вдова вела последнюю неравную борьбу. Однажды вечером доктор объявил, что останется на ночь в доме. Регула молча и тревожно расхаживала взад-вперед, постоянно пытаясь взять себя в руки. Всякий раз, когда она подходила к постели матери, та гнала ее прочь: «Потому что, – шепнула больная Божене, – это слишком тяжело для нее». Словно по негласному соглашению, около десяти часов домочадцы собрались в комнате, примыкающей к спальне фрау Наннетты. Лампа стояла на столе, а Регула сидела на диване, вязала крючком что-то очень тонкое и замысловатое, постоянно считая петли. Справа от нее доктор занял свое место, положив обе руки на подлокотники кресла, и с приятным вниманием смотрел на свои толстые, богато украшенные перстнями пальцы, выставленные на всеобщее обозрение.

Священник, который восемь дней назад по её просьбе совершил над больной обряд последнего причастия, Мансюэ, сидевший, сгорбившись, как крошечная точка, на маленьком угловом диване, и Шиммельрайтер, уже немного похрапывавший, находились в дальней части комнаты. Около полуночи послышался громкий и оживлённый разговор Наннетты. Доктор и священник подошли к ней, но тут же вернулись, потому что больная, находясь в полном сознании, хотела остаться наедине с Боженой.

Мансюэ тихо задал доктору вопрос, на который тот ответил достаточно громко, чтобы все услышали: «Вероятно, до утра». Он снова сел в кресло и задремал. Остальные, даже священник, очень молодой человек, который до сих пор мужественно боролся со сном, последовали его примеру. Часы пробили час ночи, лампа стала гореть тусклее, и в соседней комнате воцарилась тишина. Регула откинулась назад, скрестила руки и закрыла глаза. По спине пробежал холодный озноб. «Мне следует пойти к матери, – подумала она, – мне следует…» Но видеть смерть человека ужасно; она уже однажды это пережила. Она колебалась и, наконец, погрузилась в беспокойный сон, от которого внезапно проснулась. Напротив нее стояла Божена, мертвенно бледная.

«Моя мать умирает!» – воскликнула молодая женщина.

«Она мертва, – тихо ответила служанка, «иди сюда». Она схватила дрожащую женщину и, повела ее за собой, Регула пошла к смертному одру своей матери.

Никто из спящих не проснулся. Ни врач, ни священник не признали своего отсутствия в решающий момент и не стали опровергать утверждения тех, кто говорил, что Наннетта умерла на руках дочери после душераздирающего прощания.

Примечания переводчика:

*

Hypudaeus arvalis – мышь полевка

*

Негой – самая высокая гора в Румынии, в Трансильванских Альпах

12

Теперь они остались одни: старшая Регель, неукротимая Божена и всегда жизнерадостная Розочка; редко, когда «Его Величество Шанс» собирает воедино такие контрасты. Мансюэ оберегал это странное трио. После смерти Наннетты старик стал более благосклонно относиться к фройляйн Хайсенштайн; он думал, что она больше не находится под пагубным влиянием матери, но на самом деле лишь потому, что теперь чувствовал себя защитником Регель. Несмотря на всю свою серьезность и мудрость, она нуждалась в его совете, охотно обращалась к нему и даже следовала ему. «В ее жилах течет кровь Хайсенштайн; это очевидно, хочешь-не хочешь!» – заверил однажды Мансюэ Божену и секретаря. «Подождите, увидите: не успеете оглянуться, как она что-нибудь сделает для ребенка». Но Шиммельрайтер с сомнением покачал головой и сказал: «Она не обязана ничего делать для ребенка, поэтому и не будет. А каково ваше мнение?» – галантно обратился он к Божене.

Она ответила сдержанным тоном, которым стала говорить после возвращения: «Надеюсь на её великодушие!»

«Ура!» – сказал Шиммельрайтер, которому удалось, благодаря некоторым усилиям, перенять некоторые обороты речи Мансюэ. «Легче выжать малиновый сок из лимона, чем вызвать у этой души великодушный порыв». Божена молчала и отказывалась от дальнейших дискуссий.

«Она не любит мне противоречить», – позже с уверенностью объяснил секретарь Шиммельрайтер.

«Она больше никому не противоречит», – подумал Мансюэ. «Неужели она нам не доверяет? Или всё стало для неё настолько безразличным, что она даже не хочет ни словом об этом обмолвиться? Что происходит у неё внутри? … Бог знает!»

После смерти фрау Хайсенштайн граф Рональд написал письмо с соболезнованиями её дочери, но сам так и не приехал. Должно быть, вся работа, которую он взял на себя, удерживала его от приезда, предположила Регель; Ему предстоит взять на себя обязанности чиновников, уволенных в Рондсперге из-за задержки выплаты заработной платы.

Теперь он был одновременно директором, управляющим имением, лесником и распорядителем. С железной выдержкой и старательностью он трудился, чтобы отцовский дом не обнищал окончательно. Старый граф не хотел знать об истинном положении дел и масштабах его финансового положения. Если Рональду когда-либо не удавалось помешать нетерпеливому кредитору навязать свои требования старику, граф отправлял его к сыну, который единолично взял на себя управление делами. Но он с некоторой злорадной радостью спрашивал сына, когда же наконец-то начнут действовать блага нового режима, который он ввел. Он не мог поверить в то, что его богатство исчезло навсегда, так же как не мог поверить в незыблемость нового политического порядка. Рондсперг действительно был драгоценным камнем; Рондсперг обладал неисчерпаемыми ресурсами. Его владелец мог быть втянут в кратковременные трудности из-за неблагоприятных обстоятельств, но не в долгосрочные. Даже если бы Рональду удалось лишить отца этого блаженного заблуждения, он бы этого не сделал. Он слишком сильно любил его для этого. Поэтому он неустанно продолжал свою тщетную работу. Однако одно решение могло бы хотя бы отсрочить надвигающуюся катастрофу и спасти его сына от части потери отцовского состояния: Рондспергу следовало заняться сдачей в аренду. Но слово «аренда» вызывало у старого графа такой же резонанс, как слово «конституция» у любого абсолютного правителя. Рональд произнес его один раз – и больше не повторял.