Божена

Регула Хайсенштайн прекрасно знала об этих обстоятельствах. Бывший директор Рондсперга построил себе уютный дом в Вайнберге и жил там в достатке. Он часто встречался с Шиммельрайтером в трактире «Зеленое дерево» и с удовольствием беседовал с ним о своих прежних делах. Он был добродушным человеком и сохранял дружеский интерес даже к любезным господам и дамам, которых он обворовывал на протяжении двадцати пяти лет, насколько это было возможно. Он это не скрывал, и мягко намекал секретарю Регулы, насколько благородным поступком было бы спасти доброго молодого графа от всех его бед, помогая ему заключить выгодный брак. «Золотая рыбка, вроде фройляйн Хайсенштайн, это было бы как раз то, что ему нужно!» – сказал директор с дипломатичной улыбкой.

«Красивый, благородный мужчина, вроде графа Рондсперга, – вот это было бы для нее идеально!» – ответил секретарь, услужливо улыбаясь.

Два свата приблизительно оценили расходы, необходимые для того, чтобы дело Рондсперга снова стало прибыльным, чтобы выкупить заложенное имущество, восстановить разрушенные фермерские постройки и обновить инвентарь; и час спустя секретарь сообщил своей госпоже результаты этих расчетов. Она восприняла его отчет равнодушно, как будто это ее совсем не касалось, но тут же села за стол и начала усердно подсчитывать самостоятельно. К своему радостному удовлетворению, она обнаружила, что указанная сумма, какой бы значительной она ни была, составляет едва ли четверть ее движимого имущества. Этот результат так воодушевил ее и придал ей уверенности, что в тот же день она написала Рональду письмо, чтобы поблагодарить его за сочувствие, выраженное по случаю смерти ее незабвенной матери. Ее письмо было написано со всей сдержанностью, на которую молодая женщина была способна, обращаясь к молодому человеку. Стиль письма был отточен, почерк безупречен. Это было образцовое письмо, которое непременно должно было произвести наилучшее впечатление на Рональда и его родителей, которым получатель, несомненно, переслал бы его. Ответ с благодарностью был почти неизбежен, и Регула решила не оставлять его без ответа. Началась переписка, и, вероятно, за ней последует личная встреча. Капиталистка любезно поинтересовалась успехами фермера. Доверие оправдало её интерес. Она – в исключительно деликатной манере – предложила помощь. Он – не менее деликатно – сначала колебался, а затем уступил: «При одном условии, дорогая!» – «…рука, из которой я принимаю, должна стать моей!» – «О граф, Вы неправильно поняли – Вы, возможно, не распознали бескорыстное намерение…» – «Ни слова больше, благороднейшая!…»

Его усы касаются кончиков ее пальцев; – остальное – тишина – дебеты и кредиты урегулированы. Пока Регула мечтала завоевать Рональда, все холостяки-спекулянты и все вдовцы, готовые к браку, в Вайнберге мечтали о счастье заполучить ее руку. Некоторые делали это с большей уверенностью, другие – с меньшей; и все же каждому из них приходила в голову мысль, пусть даже в момент самонадеянности, что богатства Хайсенштайна предназначены именно ему. Вскоре Регула оказалась в окружении множества обожающих ее женихов, которые больше всего на свете стремились показать ей свое почтение и восхищение, выразить свое горячее желание предложить незамужней женщине свою защиту и галантно встать между ней и опасностями порочного мира.

Естественно, благовоспитанная юная дама не торопилась принимать судьбоносные решения, которые стояли у нее по счету на третьем месте, как и рабы-мужчины. Не менее серьезно её осаждала женская свита её женихов – их любящие матери, сёстры и кузины. Эти женщины не жалели средств на лесть, и Регула впитывала этот опасный яд с возрастающим удовольствием. Как же расцвело её тщеславие, уже нежно взращенное Наннеттой! Сами обстоятельства способствовали усилению её жажды похвалы! Она была абсолютной госпожой своей уважаемой персоны; ей не нужно было сначала завоевывать расположение сварливого отца, капризной матери или влиятельного родственника, чтобы приблизиться к объекту своего желания. Ни одно выражение преданности не терялось на этом пути, каждое восторженное слово мгновенно достигало своего адресата, аромат каждой щепотки благовоний, которую благочестивый верующий считал уместным возжигать ради любви к Регуле, впитывался самой богиней.

Год спустя после смерти матери Регула уже сложила в сундук, где хранила самые дорогие сердцу воспоминания, столько писем, сколько прошло с тех пор дней. И все эти письма содержали, более или менее прямо, предложения руки и сердца. Ни один из соискателей её руки не мог похвастаться тем, что она вселила в него хоть малейшую надежду, и никто не мог пожаловаться на то, что она разрушила его самые смелые надежды. Она никогда не рассматривала никакого другого брака, кроме брака с графом Рональдом, но не хотела упустить ни одного из своих многочисленных женихов. Целую неделю она была расстроена, потому что пятидесятилетний вдовец, которого, к тому же, звали Краутвурм (что означает «капустный червь»), недовольный её уклончивым ответом, быстро решил сделать другой выбор, который был немедленно одобрен.

Фройляйн Регула обращалась с подпиткой для своего тщеславия так же, как Вольтер обращался со своей славой: у него было достаточно всего на миллион, но ему все равно хотелось большего хоть на один су. После случая с господином Краутвурмом она стала несколько осторожнее в отношениях со своими поклонниками. Тем не менее, среди них был один, с которым она плохо обращалась; в то же время, единственный, кому разрешалось посещать ее дом, поскольку со временем он стал учителем Розочки по так называемым немецким предметам. Это был светловолосый, красивый молодой человек с темно-синими глазами и густой бородой. В его жизни все пошло наперекосяк. Он родился, чтобы стать поэтом, а стал профессором математики; он восхищался красотой и добротой, а влюбился в Регулу. Да, он влюбился в неё. Даже скупому человеку не удалось бы добиться этого по отношению к богатой молодой женщине, а он искренне влюбился в неё, словно хищное животное, выскочившее из кустов и напавшее на ничего не подозревающего путника.