Божена

Однажды она вызвала доктора Венцеля и попросила его предпринять все необходимые юридические шаги, чтобы Регула, которой вот-вот должно было исполниться двадцать лет, смогла заявить о своем совершеннолетии. Наннетта ждала исполнения этого с нетерпением, которое выдавало, что она отнюдь не так спокойна в отношении своего здоровья, как притворялась. Однако ее мучил не страх смерти, а неприятное воспоминание, от которого она тщетно пыталась избавиться. Она стала тем, кем никогда прежде не была: нарушая заповедь, она одновременно была необычайно набожна. Несмотря на все предупреждения доктора, который рекомендовал максимальный покой, она проводила дни, навещая знакомых и посещая церковь. Она возвращалась домой измученной или взволнованной, но никогда не была так взволнована, как после исповеди. В такие дни вид Розочки ужасал ее. Никто не мог этого объяснить; только Божена сказала Мансюэ, что понимает. Божена, кстати, была воплощением осторожности; с ее губ не слетело ни слова, даже намекающего на упрек в адрес «этой женщины».

Врач наконец-то нашел название болезни Наннетты; он назвал ее истощающей лихорадкой и посоветовал пациентке поехать в Швейцарию. «Выздоровею ли я там? Вы можете за это поручиться?» – спросила она, и когда он дал уклончивый ответ, она воскликнула: «Хорошо, хорошо. Лучше я останусь дома…» Она не договорила, бросила враждебный взгляд на врача и отпустила его. Он ушел, преисполненный восхищения сильной волей женщины, и позаботился о том, чтобы слава о ней распространилась.

Как только Регула достигла совершеннолетия, её мать начала оживлённую переписку с баронессой фон Ваффенау, в которой часто упоминался граф Рональд. Сам же он оставался вне поля зрения. Помимо социальных обязательств и благочестивых занятий, которые она сама на себя возложила, вдова занималась урегулированием наследства и расформированием бизнеса Хайсенштайна. Она проявляла удивительную активность, стремясь лично быть в курсе каждой мелочи. Она поручала Венцелю ежедневно отчитываться перед ней, вела переговоры с Мансюэ и консультировалась с Шиммельрайтером, которого назначила своим секретарем.

Но, как ни странно, все увлечения, которыми она так усердно занималась, не успокаивали её душу. Что-то загадочное, мысль, ни разу не высказанная вслух, всегда отвергаемая, всегда возвращающаяся, мучительное напоминание и нечто гнетущее держало её в плену. В самый разгар беседы это внезапно овладевало ею, хватало невидимыми руками, и звук замирал в горле, слова – на языке. Её тусклые глаза беспокойно и бесцельно блуждали; погруженная в мучительные размышления, она казалась оторванной от настоящего и всего, что её окружало. Однажды, в подобном приступе, Наннетта быстро поднялась, поспешила к шкафу, открыла его и замерла перед ним. Её руки опустились… «Мама!» – воскликнула Регула не очень ласково, – «что? Что ты ищешь?»

Наннетта повернулась к ней, словно погруженная в сон, с лицом лунатика: «Письмо, – прошептала она, – чтобы сжечь. Но… оно уже сгорело».

«Какое письмо, мама?» Наннета приложила палец к губам, тревожно огляделась и сказала: «Тише! Тише!»

Вскоре Регула обнаружила бледную женщину, стоящую в полумраке посреди комнаты; неподвижная, как восковая фигура, она смотрела перед собой, ее прямая осанка резко контрастировала со смертельной усталостью на лице. Регула подошла к ней и с тихим ужасом спросила: «Мама, о чем ты думаешь?» Женщина вздрогнула, по ее телу пробежал холодок; подняв глаза и узнав дочь, она наклонилась к ней и прошептала на ухо: «Последний взгляд умирающего».

«Успокойся, успокойся, ты взволнована», – упрекнула Регула, подводя Наннетту к дивану и уговаривая ее сесть.

«Я не расстроена, дитя мое», – холодно ответила больная женщина, ее губы изогнулись в слабой улыбке. «Я просто думаю, как жаль, что я тогда выступила против поездки Мансюэ и не опубликовала это обращение. Ничего бы от этого не пострадало; все бы сложилось так, как сложилось, и… как благородно мы бы поступили!»

«Теперь нас никто не может упрекнуть», – сказала Регула. Наннетта помолчала немного, а затем сказала:

«И благодарность умирающего, дитя мое, разве она не была бы тогда оправдана?» «Видимо, мама», – сказала Регула.

Она не понимала этого странного сожаления. Госпожа Хайсенштайн положила руку на руку дочери.

«Видимо… Никогда не недооценивайте значение видимости. Видимость – это все, что нельзя постичь, подсчитать, взвесить. Честь, репутация перед миром – доброе имя – где проходит грань между видимостью и сущностью?»

«Кажется, вы достойны уважения – так и есть!» – добавила она, слегка повышая голос, и Регула не знала, что ответить, кроме как: «Вы такая странная, мама!»

Состояние Наннетты неуклонно ухудшалось. Врач всем, кто готов был слушать, внушал, что она, скорее всего, не переживет осень. Ему не хватало ни смелости, ни возможности сообщить эту печальную новость Регуле. Она тревожно избегала его, в лучшем случае мимоходом спрашивая: «Ей стало лучше, не так ли?», и ускользала, не дожидаясь ответа. Ее главной заботой было как можно дольше пребывать в иллюзиях относительно надвигающейся беды; если она была неизбежна, то она хотела, чтобы это стало для нее неожиданностью. Она сдерживала свои эмоции, боясь конечно, бессознательно, что преждевременная слеза может пролиться в ущерб приличиям, которые были необходимы в решающий момент. Настал момент, когда Наннетта перестала выходить из комнаты; ее конец был быстрым. В последние дни она цеплялась исключительно за Божену, которой почти не позволяли отходить от нее. Если гостю разрешали войти, больная женщина с удовольствием представляла служанку и говорила: «Это наша добрая Божена, она вернула внучку моего мужа. Ну, вы понимаете, ребенка его несчастной дочери».