Божена

Они сели за стол. Доктор Венцель зачитал завещание Хайсенштайна. В нем покойный назначил свою единственную дочь, Регулу Хайсенштайн, единственной наследницей всего своего состояния. Право пользования имуществом оставалось за его верной женой, Наннеттой Хайсенштайн, на всю жизнь. Было завещано несколько крупных наследств. Шиммельрайтер получил щедрое наследство, а Мансюэ – королевскую долю. Кроме того, ему была предоставлена квартира на первом этаже дома для свободного пользования до конца жизни. Хайсенштайн тепло отзывался о своем «самом верном слуге», советуя жене и дочери высоко ценить его и не принимать важных решений без его совета.

Пока доктор Венцель торжественно зачитывал этот раздел завещания, Мансюэ, казалось, становился все меньше и меньше, и наконец так низко опустился, что его голова, наклоненная вперед, оказалась на одной линии с краем стола, и никто из присутствующих не мог видеть его лица. Далее следовали несколько положений в пользу городских бедняков, кульминацией которых стал приказ о немедленном закрытии купеческого бизнеса после его смерти и запрете продажи фирмы при любых обстоятельствах. С Леопольдом Хайсенштайном торговый дом прекратил свое существование. Завещание было написано семь лет назад, и с тех пор ни одно слово не было изменено, не было ни малейшего дополнения. Час спустя граф Рональд попрощался с дамами. Мансюэ и Шиммельрайтер проводили его до кареты, а затем отправились на долгую прогулку по проселочной дороге. Они вернулись домой только с наступлением ночи. Все это время они шли почти молча бок о бок. Когда они уже переступили порог дома, Шиммельрайтер произнес: «Да-да, вы теперь великолепная пара, и я тоже очень подходящая».

«А вы кто?» – спросил Мансюэ.

«Подходящая пара», – повторил Шиммельрайтер, поправляя свою тонкую, жесткую, широкую бороду. С его круглым лицом, плоским носом и большими глазами он больше походил на тюленя, чем когда-либо. «Ваши пятьдесят пять лет особенно привлекут дам», – пренебрежительно заметил Веберляйн. «Мне не нужен молодой выскочка!» – с энтузиазмом воскликнул его коллега, и после паузы, во время которой Мансюэ насмешливо посмотрел на него искоса, он сбивчиво и с большим смущением добавил: «Тот, кто… уже в среднем возрасте». Но в следующее мгновение, подобно Лазарильо, он предпочел бы умереть, чем произнести это, потому что услышал рядом с собой резкое «И что?!», словно прошипела змея. Маленький Мансюэ засунул обе руки в карманы пальто, поднялся на цыпочки как можно выше и сухо сказал в бороду высокого Шиммельрайтера: «Успокойся!»

«Их она не возьмет». С этими словами он повернулся и исчез так же быстро, словно земля поглотила его.

Пока это происходило на первом этаже, Наннетта с дочерью ужинали в тускло освещенной столовой на втором. У Регулы не было аппетита, и она во второй раз заметила, что граф Рональд – приятный, но очень тихий и немногословный молодой человек. Например, он не произнес ни слова. Наннетта положила на стол кусок хлеба, который только что собиралась положить в рот, задумчиво посмотрела на него и, бросив на дочь почти лукавый взгляд, сказала, что ничто не может говорить в его пользу лучше, чем – то, что он не произнес ни слова.

В своей комнате, на втором этаже дома, Божена сидела у мерцающей свечи и шила детское платье. Рядом с большой кроватью стояла маленькая, когда-то принадлежавшая Розе в детстве. Теперь на ней спала ее осиротевшая дочь. Но сама она, и Божена думала о ней, в этот час, спала у подножия горы Негой*, в тихой альпийской долине, в далекой могиле. Там она отдыхала, окруженная таинственными песнями бури, окутанная мерцающим снежным покрывалом, мертвая для всех; живая лишь в воспоминаниях бедной служанки и в снах спящего ребенка. Мансюэ был прав. Наннетта старалась не пренебрегать Боженой. Она была слишком умна, чтобы ошибаться в оценке ее способностей к ведению домашнего хозяйства, и она также знала, что Регель идет по ее стопам в этом отношении. Ничто не могло быть для нее более желанным, чем активная и благоразумная помощь Божены. И ее присутствие приносило не только практические, но и моральные преимущества. То, что фрау Хайсенштайн приютила ребенка и служанку сбежавшей падчерицы, от которой отрекся собственный отец, вызвало восхищение всего города. Извлечь выгоду из поступка, который принес пользу ей самой, – как же это идеально соответствовало характеру Наннетты!

Божена старалась как можно реже показывать девочку «женщине», потому что ее вид очень смущал мачеху. Однако Божена ни при каких обстоятельствах не признавала, что можно было бы сказать, будто она пренебрегла хотя бы малейшим долгом на службе у Наннетты или Регулы ради ребенка. Так случилось, что в результате негласного соглашения между служанкой и ее старым благодетелем, он очень часто выступал в роли опекуна и наставника девочки. Он посвятил ее в тайны чтения и письма, научил петь национальный гимн, водил ее в церковь по воскресеньям и ежедневно в полдень гулял с ней по набережной. И как гордо он шагал рядом с ней! Таким образом, лишь знаменитый артиллерист еще шагает рядом с прекрасной поварихой своего сердца. Шестидесятилетний Мансюэ вновь влюбился в Розочку; эта новая страсть затмила даже его прежнюю привязанность к Божене. Да, да – этого нельзя отрицать: очарование молодости всемогуще, магия грации непреодолима, она покоряет даже самую стойкую душу, и: «хрупкое существо есть – человек.»

Неделя за неделей, месяц за месяцем. В доме Хайсенштайна становилось все тише, потому что его жена болела и чахла. Глубокая меланхолия охватила ее после смерти мужа. «Он тянет ее за собой», – говорили люди. Она заметно похудела; но, когда ее спрашивали, не чувствует ли она себя плохо, она почти встревоженно отвечала, что никогда не чувствовала себя лучше. Врач предположил, что у нее ослаблена нервная система, и что приближающаяся весна, с ее частым пребыванием на открытом воздухе, восстановит ее. Весна пришла, но не внесла никаких изменений в состояние Наннетты. Она страдала от бессонницы и лихорадки.