Божена

«Никто над тобой не насмехался», – заверил его Мансюэ, – «меньше всего полковник; с хорошим уланом такое не случается. Должно быть, ты это себе представил в волнении. А что касается Розы, я всегда думал, что она писала тогда. Божена, по крайней мере, в своем первом письме упомянула письмо, которое молодая женщина адресовала тебе сразу после своего несчастья…»

«Нет, нет, – сказал Хайсенштайн, – я ничего не получил: ни единого слова. Я ждал день – два дня… О, с тоской, Мансюэ! Потом все закончилось. Адвокату пришлось написать ей, что она лишена наследства и изгнана из семьи. То немногое, что оставила ей мать, было отправлено ей». Веберляйн недоверчиво покачал головой: «Только это? Вы ошибаетесь… даже залога лейтенанта было бы недостаточно…» «Этого было недостаточно!» – прошептал Хайсенштайн.

«Итак, им пришлось строить свой бедный дом на долгах. Жестоко, жестоко!» – вздохнул Мансюэ, садясь на табурет рядом с кроватью Хайсенштайна и сжимая свои длинные, беспокойные пальцы так крепко, словно хотел их сломать. Какое-то время старики молчали. Наконец, рассвело. Мансюэ встал, погасил лампу и склонился над неподвижным хозяином. Хайсенштайн вопросительно посмотрел на него: «Ребенок… не так ли?… осиротевшая малышка…» – сказал он. «Конечно, господин! Мы загладим свою вину перед ней!» – воскликнул Мансюэ. «Теперь я с вами в мире, дорогой господин, и прошу разрешения. Я хочу навестить Божену и ее воспитанницу… если вы позволите. Я вернусь через восемь дней».

«Иди, мой добрый Мансюэ, приведи мне дитя Розы», – умолял Хайсенштайн.

Веберляйн поцеловал руку своего господина, и тут вошла фрау Наннетта. На ней был халат из пожелтевшего шерстяного муслина и чепчик с лентами цвета морской волны. Жалкое зрелище, подумал писарь.

«Жена, – сказал Хайсенштайн своей жене, которая нежно расспрашивала его о самочувствии, пока он смотрел на Мансюэ, – он едет за Боженой и Розочкой. Ты не против?»

Наннетта прикусила губу и ответила, заверив его, что немедленно принесет завтрак и рада, что муж хорошо выспался; это было видно по его свежим глазам. Мансюэ подумал про себя, что это смелое заявление, ведь глаза были впалыми, а усталые веки полузакрытыми.

«Я прощаюсь с вами прямо здесь, милостивая госпожа», сказал Веберлейн, «я хочу уехать до полудня».

«Куда вы так спешите?» – спросила Наннетта. «Да почему бы и нет…» – она помолчала, – «Божена сама найдет дорогу без вас».

«

Прощайт

е

, милостивая госпожа!» – воскликнул Мансюэ, его голос дрожал от гнева, и он выскочил за дверь, как пуля. Но, уже проверив чемодан и оплатив место в почтовом фургоне, он вошел в комнату Наннетты, в широкополой шляпе в стиле Валленштейна и с необычайно большим зонтом в руках, без предупреждения. «Милостивая госпожа!» – сказал он, каждое слово было острым, как бритва, «я надеюсь вскоре представить внучку дому ее деда. Тогда она будет принята в отчий дом ее матери. Лично Вами, милостивая госпожа. Из чувства чести, из уважения к согражданам, ради душевного спокойствия мужа, Вы это сделаете.

Нос Наннетты, всегда первый и обычно единственный краснел на ее лице, горел, сейчас, как тлеющий уголек.

«Я сделаю так, как правильно для моего мужа,» – сказала она, – «ни больше, ни меньше».

«Все, что вы делаете, правильно, – воскликнул Мансюэ, – а именно для него, поправляя – или, скорее, ухудшая – себя и свое дело».

«Что мне позволено сделать, будет сделано». «Что вы хотите, то и будет сделано!»

«Хотеть и мочь – для меня, господин Веберляйн, одно и то же».

Грудь Наннетты приподнялась, она быстро вздохнула. «Пожалуйста, не поймите меня неправильно. Мне небезразлично», – сказала она с настойчивостью, – «уважение людей и душевное спокойствие моего мужа. Но… есть разница между хорошо воспитанной дочерью и непослушной. Я не понимаю, почему ребенка следует награждать за то, что его мать… сбежала».

«О, госпожа директор!» – воскликнул Мансюэ, его голос был одновременно умоляющим и угрожающим, – «исполняйте свой долг!»

«Прежде всего, я хочу исполнить свой долг перед дочерью, – заявила Наннетта. – «Родительский долг – это первостепенный долг».

Мансюэ отступил на несколько шагов назад. «О, госпожа директор!» – повторил он и, после короткой паузы, продолжил с поистине дьявольской улыбкой:

«Когда я думаю о том, сколько тяжких преступлений и сколько мелких бесчинств было совершено и совершается ежедневно во имя родительского долга, я благодарю Бога за то, что меня никогда не охватывало чувство необходимости исполнять такие обязанности, и что я могу умереть без потомства».

Примечания переводчика:

*

Пан Ткадлечек

– кадлечек – (Tkadleček, т. е. маленький ткач) – полуромантическое, полудидактическое произведение в прозе на чешском языке, которое можно назвать маленьким романом. Лудвик Ткадлечек и его милая, Адлечка…

* НЕ́СТРОЙ (Nestroy) Иоганн Непомук (7.12.1801, Вена – 25.5.1862, Грац), австр. комедиограф, актёр, театральный деятель. Родился в семье состоятельного адвоката. Не завершив юридич. образования в Венском ун-те, в 1822 дебютировал как оперный певец (партия баса) в Венском придворном театре; пел на оперных сценах Амстердама, Брюнна (Брно), Граца. С 1826 оперный и драматич. актёр; в 1831 окончательно оставил оперу; как острохарактерный комедийный актёр играл в театрах венского предместья, в «Леопольдштадтер-театер» в Вене (с 1847 «Карлтеатер»; в 1854—60 – также его директор и владелец). Сыграл свыше 800 ролей; гастролировал в Берлине, Гамбурге, Мюнхене, Праге.

*

Фуггеры – банкиры королей, самые богатые банкиры Европы. (швабский род, принадлежавший к высшей знати и проживавший в Аугсбурге с 1367 года. Хотя долгое время считалось, что род Фуггеров угас в 1494 году, но ветвь «Фуггеры лилии», существующая и поныне, получила мировую известность благодаря торговой корпорации, которую основал Якоб Фуггер Старший (†1469 г.).

*

Черно-желтый флаг – Флаг Австрии из союза с Венгрией в середине 19 века (у Венгрии флаг был другой.)

*

РАДЕ́ЦКИЙ (Radetzky von Radetz) Йозеф

(2.11.1766 – 5.1.1858, Милан

),

австр. военный и гос. деятель, фельдмаршал.

10

Через четыре недели после отъезда Веберляйна пришло от него письмо из Арада. В нем он сообщал, что ему пока не удалось найти никаких следов тех, кого он искал. Он просил опубликовать во всех австрийских газетах обращение к Божене с настоятельной просьбой вернуться в Вайнберг.