Божена

«Это был бы скандал!» – заметила Регель. Наннетта ценила тонкое чутье своей дочери, и всякий раз, когда Хайсенштайн говорил: «Объявление, добрая женщина, Вы договорились о публикации объявления в газетах – через Венцеля, не так ли? Вам нужно только спросить его… Вы это сделали, дорогая?» – она застенчиво поворачивала голову и отвечала: «Это должно произойти завтра».

И каждый раз Хайсенштайн доброжелательно кивал ей в знак благодарности и говорил: «Когда объявление будет напечатано, я хотел бы его прочитать».

Иногда он выражал желание посоветоваться с Венцелем по поводу своего завещания. Но врач категорически запрещал впускать кого-либо, с кем больной мог бы обсудить деловые вопросы, и Наннетте приходилось отказывать адвокату в приеме – как бы это ни было больно для её чувствительного сердца. Кстати, Хайсенштайн больше не настаивал на своем желании; оно обычно забывалось, также как возникало. Год подходил к концу, а вместе с ним и жизнь больного старика. Его мысли начали путаться; он больше не различал свои фантазии и реальность. Каждый день он говорил Шиммельрайтеру, что скоро приедет его внучка. И обычно уверял приказчика, что обязан предстоящей радостью своей жене, которая всё устроила для возвращения Божены.

«И Божена принесет мне ребенка», – таинственно прошептал больной. «Моя жена разместила обращение в газете; пожалуйста, прочитайте его мне, умоляю вас». Шиммельрайтер ничего не слышал об этом обращении, так как письмо Мансюэ ему не доставили. Не зная, что делать или говорить, он брал газету и пробормотал несколько слов, на которые старик, однако, погруженный в свои мечты, больше не обращал внимания. Он лежал спокойно день и ночь, не отрывая глаз от двери, и время от времени говорил: «Разве это не шаги Божены? – Кажется, я слышал, как она приближается».

Он умоляюще смотрел на Наннетту: «Наверняка кто-нибудь должен пойти и

встретить её. Возможно, она уже забыла дорогу». Эта тоска мужа по ребёнку его нерадивой дочери очень смущала Наннетту, и Регель ясно давала понять, что она чувствует себя обиженной и надеялась быть лучшей подругой для отца. Примерно в Новый год Шиммельрайтер получил письмо от Мансюэ из Клаузенберга. Веберляйн болел там четыре недели, но, тем не менее, ни на минуту не забывал о цели своей поездки. Он писал, делал много запросов, посылал много гонцов и, наконец, узнал так много, что посчитал возможным предположить, что Божена уже едет домой с ребёнком. Конечно, вероятно, у нее не было «ни гроша за душой».

«Вероятно», – завершалось странное послание Мансюэ, – «она не доставит неудобств ни одной другой почтовой лошади, кроме двух, которые есть у каждого человека. Надо просто отдавать команды по очереди то одной, то другой ноге. Божена взялась за дело; Божена доведет его до конца». Что меня действительно задевает и раздражает, так это то, что старая полевка (Hypudaeus arvalis,* самый опасный грызун) в конце концов оказалась права, и мне было бы лучше сидеть у печи, чем, как и сейчас, бродя здесь, вблизи Самоса, пока у меня не поднялась температура и в кармане не появилось известие о том, что птички, которых я искал, уже упорхнули.

Шиммельрайтер старательно скрывал от госпожи Хайсенштайн содержание письма. Утром она поговорила с врачом, который был крайне обеспокоен и объяснил, что силы пациента слабеют. Наннетта мягко сообщила дочери о заключении врача. Регула оставалась спокойной и невозмутимой. Как всегда, пытаясь подбодрить мать, она сказала: «Странно, сегодня отцу, кажется, стало лучше». Однако Наннетту это не успокаивало. Беспокойная, как маятник, она расхаживала взад и вперед между своей комнатой и комнатой мужа. Регула неоднократно уговаривала ее не волноваться, так как это никому не пойдет на пользу и повредит ей самой. Она посоветовала матери выйти на улицу хоть на некоторое время; свежий воздух успокаивает нервы. Следуя этому совету, госпожа Хайсенштайн медленно подошла к зеркалу и, притворяясь спокойной и заботливой, надела шляпу. Затем вбежала горничная и позвала к больному, который внезапно потерял сознание.

Наннетта и ее дочь поспешили в комнату Хайсенштайна. Сиделка и Шиммельрайгер

суетились вокруг обреченного. Одного взгляда на лицо мужа было достаточно, чтобы Наннетта вздрогнула и закричала служанке и слуге: «Доктора! Священника!» Они убежали, оставив открытой входную дверь.

А в этот момент через большую площадь прошла высокая женщина в рваной одежде со следами долгого путешествия. На руках она держала спящего ребенка, бережно завернутого в тонкое одеяльце. Усталыми шагами она направилась к старому дому и медленно поднялась по лестнице. Ее лицо просветлело, когда она посмотрела на темную обшивку входа, ее взгляд встретил знакомые комнаты. Словно оживившись, она прошла по длинному ряду комнат и, наконец, остановилась, с бешено бьющимся сердцем, перед спальней своего старого хозяина. Оттуда слышны были шорохи и торопливые шаги, тревожные вопросы и шепот, тяжелые стоны больного… Она толкнула дверь и вошла.

С ужасом и изумлением взгляды всех присутствующих обратились к странной женщине, к ней протянулись руки, и вдруг раздался тонкий, словно от смертельного страха, вопль: «Божена!» «Божена!» – беззвучно и прерывисто повторил из глубины комнаты второй голос, и, поддерживаемая Наннеттой и Регель, фигура старика приподнялась с подушек кровати. «Господин!» – воскликнула женщина с криком боли, глядя на его страдания, и опустилась на колени у порога. «Ближе… ближе», – прошептал он, и Божена, собрав последние силы, поднялась, шагнула вперед, положила ребенка у изножья кровати и рухнула. Никто не подумал прийти ей на помощь; все застыли на месте.

Больной долго и пристально смотрел на ребёнка, с любовью. Он был мал для своего возраста и обладал такими совершенными пропорциями, что каждое движение его тела ласкало глаз. Здоровье расцветало на его нежных, румяных щеках, а полнота жизни сияла в глазах, которыми он с удивлением, сквозь смех и слезы, смотрел на незнакомое окружение. Наконец, старик отвёл взгляд от ребёнка и устремил его на свою жену, взгляд был полон невыразимой благодарности. И Наннетта задрожала до глубины души, когда этот уже почти погасший взгляд встретился с её взглядом, и когда умирающий мужчина сказал ей: «Это счастье – я благодарю тебя за него. Будь благословенна за него».