Божена

20

Когда профессор Бауэр получил письмо от Регулы, он пережил все стадии влюбленного, удивленного и получившего согласие своей возлюбленной. Сначала он не мог поверить своим глазам, потом поверил, и его захлестнул дифирамбический восторг, из которого он перешел в элегическое чувство, спрашивая себя: заслуживаю ли я такого счастья? В пылающем сердце, жаждущем поделиться, он поспешил к Мансюэ, чтобы сообщить о знаменательном событии. Однако на полпути он передумал, внезапно развернулся, побежал домой так же быстро, как и убежал, в спешке запихнул свой черный костюм и кое-какое белье в дорожную сумку и бросился на вокзал, где едва успел купить билет на поезд до Рондсперга. Первые полчаса поездки его настроение оставалось на головокружительном уровне; на второй час оно начало угасать; на третий час, подобно черной змее, способной оставлять следы, сомнение пронеслось по зеркально гладкому морю его блаженства, затуманив его.

Действительно ли слова «Я твоя» содержат обещание брака? … Можно ли их действительно перевести по смыслу и духу как: «Я хочу выйти за тебя замуж»? Не следует ли рассматривать их просто как форму вежливости, как это часто делали наши величайшие поэты – как, например, Шиллер пишет Котте: «Искренне ваш – Шиллер»? … Классическое образование Регулы, которое так часто вызывало у него восхищение, в этот момент наполнило его ужасом. Поезд остановился на станции Рондсперг, кондуктор распахнул дверь вагона: «Остановка на одну минуту!» … Нет, Бауэр не выходит! – Он едет дальше – куда?? «в»… для него все равно, просто вперед, просто прочь! … Локомотив издает резкий свисток, он визжит: Трус! О, позор ему… Кондуктор прячет свое сердитое лицо в вагоне: «Нет ли пассажира для Хулляйна?» … Профессор вскакивает в ужасе. «Ради Бога, выходите! Вы что, глухой?» – рявкнул на него железнодорожный служащий с вежливостью, подобающей его положению по отношению к пассажирам второго класса. В полном смущении, словно школьник, пойманный с поличным, Бауэр поспешно подчинился. Он сошел с поезда. Какая-то сердобольная старушка бросила ему вдогонку забытую им вагоне дорожную сумку, и поезд со скрежетом тронулся с места. Он смотрел и думал, что никогда бы не поверил, что почтенный человек и профессор может оказаться в такой печальной и нелепой ситуации.

Что же теперь делать? Бауэр был в растерянности. И тут на помощь пришел один из добровольцев-филантропов, которые всего несколько дней назад своей жадностью вызвали возмущение Регулы, спросив профессора, не хочет ли он съездить в небольшой городок в получасе езды от вокзала, по пути в Рондсперг. Бауэр согласился – теперь его план был готов; он проведет ночь в городе и там решит, возвращаться ли ему или продолжать путь. С помощью добровольца, которому он щедро выразил свою благодарность, профессор сел в ветхую одноконную карету, которая высадила его и его вещи в десять часов вечера перед «Золотым лебедем», первой гостиницей в К. После очень скромного ужина Бауэр отправился в свою комнату, где провел ночь, ютясь в очень маленькой и очень высокой кровати; вытянуть на ней свои длинные конечности было невозможно. Бауэр не думал о сне. Он постепенно погрузился в состояние восторженного смирения – настроение, превосходящее земные печали и желания. Судьба чудесным образом, можно сказать, почти против его воли, провела его из маленького кабинета ученого сюда, к похожей на катафалк кровати в номере 3 гостиницы «Золотой лебедь» Возьми меня на свои крылья, Судьба!

Профессор задумывается, волнуется, но засыпает, а судьба, кажется, настроена к нему благосклонно и ведет его к цели.

Когда Бауэр проснулся, часы на башне ратуши пробили девять. Бауэр оделся и отправился в столовую завтракать. На пороге он замер на месте, окаменев от удивления. Он мельком увидел в помещении господ Венцеля, Веберляйна и Шиммельрайтера, оживленно беседующих с трактирщиком. «Ах! Вас тоже вызвали! Вас тоже вызвали!» – дружелюбно воскликнул адвокат, – «это восхитительно. Вы еще не заказали карету, не так ли? – А если заказали, отмените заказ. Вы поедете с нами в Рондсперг…»

Судьба! Судьба! Профессор обменивается приветствиями с друзьями, протестует против их приглашения и, конечно же, принимает его. Он всегда может повернуть назад; он даже может сбежать, достигнув желанного места назначения, скромно удалиться, если его присутствие окажется нежелательным… Тем временем карета хозяина «Золотой лебедь», запряженная сильными лошадьми, бодрым шагом везет его все ближе к месту, где находится его возлюбленная. Все его попутчики соблюдают, как ему кажется, тягостное молчание. Лишь изредка Венцель кивает и, указывая на поля, между которыми петляет дорога, и говорит: «Великолепный урожай!» А Мансюэ подтверждает и добавляет: «Прекрасная почва!» Секретарь воздерживается от каких-либо эмоций. Гордый и прямой, он сидит, словно олицетворение самоуверенности, и, кажется, говорит: «Какое мне до всего этого дело?» Особенно по отношению к Бауэру и Мансюэ он держался серьезно, сочувственно и высокомерно – это невозможно было описать!

Бауэр подумал: «Воистину, рядом с этим Шиммельрайтером Цезарь будет выглядеть как клоун!» И вот они уже катятся по булыжникам замкового двора. Перед воротами стоит Божена и зовет их: «Идите, идите, пора!» Она, кажется, особенно рада присутствию профессора; он просто обязан сразу же последовать за ней, а остальных троих господ просят подождать немного. «Как вы выглядите?!» – воскликнул Мансюэ. – «Вы сияете, как солнце!»

Божена не ответила ему; она спешила вверх по лестнице вместе с Бауэром, держа его за руку. Венцель и Мансюэ недоуменно переглядываются. – Странный прием! Что это значит? – Дом пуст; во дворе стоит карета баронессы Ваффенау и нагруженная повозка. Потом открылась дверь конюшни в противоположном углу, и Кошка с Мышкой выходят с опущенными головами и поникшими ушами, каждая занимает свое место во главе повозки. Флориан следует за ними в рубашке с закатанными рукавами, держа пальто в руке; ворча и жестикулируя, он бросает одежду на сиденье возницы и начинает запрягать лошадей. Венцель и его спутники, подходят к старику с вопросом: «Кто уезжает?»