Божена

Впервые в жизни Флориан упускает возможность покрасоваться и отвечает, лишь вызывающе покачивая головой, ясно давая понять: «От меня вы ничего не услышите!» Тогда Венцель предлагает подняться наверх и найти сочувствующего человека, который бы пролил свет на эту странную ситуацию Кучер трактирщика, который их доставил, поставил их сумки с вещами, пальто и зонты на голый пол и уехал. Шиммельрайтер, обычно такой скромный, чувствовал себя оскорбленным. «Хочется вернуться назад, – проворчал он, – это что-то невероятное? Проделать такой долгий путь и не позаботиться о них – очень странно, правда!»

Господа входят в зал и снова колеблются, не зная, куда повернуть. – Наконец, из коридора доносятся шаги, и небольшая, безмолвная процессия медленно спускается по лестнице. Впереди идет Пётр, нагруженный дорожными принадлежностями, в причудливом, повседневном костюме, который он счёл уместным для этого случая, предположительно, в качестве инкогнито. Графиня следует за ним в сопровождении Рональда. Отражение её чистой души словно проблеск безмятежности лежит на её почтенном лице. Как бы ни была она опытна, смирение превращается в достоинство, терпение – в непобедимость. Появляется вторая пара; граф, опирающийся на сильную руку дочери. – Он не хочет расставаться со своим Рондспергом! Каждый его шаг вперёд, кажется, причиняет ему боль. Его силы сломлены; за одну ночь он преобразился и теперь, кажется, стал тем, кем был всегда: бедным стариком!

Горожане отвернули головы, когда появилась знать. Их приветствие было взаимным, но ни слова им не было сказано. Граф торопливо произнес: «Просто уходите! Просто уходите!» – почти неслышно прошептал он дочери. В этот момент раздался тихий, испуганный голос. Маленькая Роза сбежала вниз по лестнице, поочередно бросаясь в объятия графа и графини, плача и умоляя их, тех, которые тщетно пытались оттолкнуть её: «Оставайтесь, ради Бога, оставайтесь!»

«Оставьте нас в покое, дитя моё», – сказала баронесса, взволнованная и рискующая потерять самообладание. Но теперь перед ней появилась Регула под руку с радостным мужчиной, профессором Бауэром, и эти двое говорят в один голос: «Оставайтесь!»

«Никогда больше», – отвечал граф, – «в чужом доме!»

«Не в чужом, а во владениях Вашего сына, граф», – торжественно произнесла Регула, в то время как безмерно счастливый Бауэр таял от восхищения. И вот, в дверях зала возникла высокая фигура, чей взгляд прикован к ней, словно он хочет очаровать ее. Но Божена довольна; а молодая женщина повторяет: «Рондсперг принадлежит Вашему сыну, которому моя племянница приносит его в качестве приданого».

«О!» – воскликнули Мансюэ, Венцель и Шиммельрайтер. «О, дорогая Регула!» – воскликнула баронесса.

«О, Розочка!» – воскликнул Рональд. Граф и графиня молчали. В их израненных душах переход от боли к радости происходил не так быстро. Унижение осталось, подумал старик, но он посмотрел на своего сына, посмотрел на прекрасную Розочку и, низко поклонившись фройляйн Хайсенштайн, сказал: «Спасибо!» Графиня подошла к Регуле, и та, охваченная незнакомым чувством, прижала губы к протянутой к ней руке. Но графу она сказала: «Я – на самом деле – всегда была полна решимости сделать то, что происходит сейчас, но вы понимаете, что я не могла объявить об этом решении без согласия моего жениха…»

«Ваш возлюбленный!» – выпалил Бауэр, которого иногда охватывало дьявольское желание отпустить самую ужасную шутку в самом неподходящем месте. «В моих глазах у тебя был только один недостаток: твоё богатство – я так рад, что оно немного уменьшилось!»

«Прекрасно! Отлично!» – воскликнул доктор Венцель, глубоко тронутый, и хотел добавить несколько удачно подобранных слов, но Мансюэ помешал его намерению. Он стал, как позже сказала Божена, вспоминая события того дня, «полным дураком». Первый поцелуй, когда мужские губы впервые коснулись губ застенчивой Регулы, был не от её жениха, а от её старого приказчика; он был получен не пылкими мольбами под благоухающим кустом сирени под пение соловьев – он был украден у неё публично и с таким взрывом блаженства, энтузиазма и восторга, что Регула даже не смогла рассердиться. Ах, все это, вероятно, после тяжелых снов той ночи, в которых она видела, как Бауэр уходит от нее, покидая ее и дразня, а Мансюэ, на крыльях летучей мыши, порхает вокруг нее все более тесными кругами и каркает ей: «К позорному столбу! К позорному столбу!» Бауэр слегка нахмурился, видя поцелуй Мансюэ, Регула сладко улыбнулась ему и прошептала: «Люби меня, Людвиг, уважай меня!»

Подошел Шиммельрайтер и спокойно с достоинством похвалил свою госпожу. Затем он заключил: «Милостивая госпожа, вы когда-то оказали мне честь, присутствуя на моей свадьбе; теперь позвольте мне также…» Он прикрыл рот рукой и прошептал ей несколько слов на ухо. Регула опустила глаза, покраснела и сказала: «Ну и что? – О, о! – Поздравляю!» Когда Рональд и Роза также должным образом поблагодарили благородную даму, они, разделяя общее чувство радости, поспешили к Божене, которая удалилась в свою комнату. Молодые люди застали ее погруженной в созерцание небольшой, потрепанной картины, когда-то написанной в Араде дилетанткой-любительницей искусства, которая должна была изображать Розу. Рональд практически умолял Божену подарить ему Розочку, его слова были такими теплыми и добрыми, что она никогда их не забывала. Молодожены долго оставались рядом с верной женщиной. Ее голова покоилась на груди Божены, рука обнимала ее, ребенок сидел рядом, словно желая в последний раз насладиться той защитой, под которой она так надежно жила всю свою жизнь. Рональд смотрел на них обоих, счастливый, блаженный, ипроизнес: «Бог да благословит тебя, Божена!», и все же он не понимал вполне, сколь многим он ей обязан.