Божена

«Никто этого не скажет», – воскликнула Регель, протягивая дрожащие холодные руки. – «И это скажут, и гораздо хуже, можете быть уверены», – резко и неумолимо продолжила Божена. – «Внезапно все узнают. Кто-то скажет: старшая сестра должна была умереть в нищете, чтобы все досталось ей, охотнице за состоянием…»

«Молчите!» – взвизгнула госпожа.

Божена, однако, успокаиваясь по мере нарастания ужасного волнения Регулы, продолжала говорить медленно и настойчиво: «Другой человек встанет и скажет: на смертном одре старик доверил ей ребенка своей бедной Розы и, испуская последний вздох, воскликнул: «Твой священнейший долг!“… Она не исполнила его, не дала ребенку того, что ему причиталось». Регула отчаянно пыталась взять себя в руки: «Причиталось?» – повторила она, – «Ничего не причиталось. То, что я сделала для ребенка, было сделано из благодушия и доброй воли. Каждый здравомыслящий человек это понимает. Мне не нужно беспокоиться о суждениях злобных языков, клеветников».

Как же эти слова противоречили выражению, которым они были произнесены!

«Госпожа,» – предостерегающе и настойчиво сказала Божена. – «Вы не знаете, Ваш дом построен на несправедливости. Фундамент настолько узок, что вы выстоите, только если будете идти прямо… Сверните с правильного пути хотя бы на волосок, и всё рухнет у вас под ногами!… Вам нужна защита Божья… Дайте ребёнку не то, чего он заслуживает перед людьми, а то, чего он заслуживает перед Богом. Делайте это, потому что вы щедры и добры! Делайте это по собственной воле, госпожа, иначе мне придётся вас заставить – ради вашего же блага, добрая госпожа!»

Глаза Регулы сверкнули – она опустила их; вся её фигура вытянулась вверх, – но Божена поклонилась.

Регула бросила на неё подозрительный взгляд из-под опущенных бровей, не понимая, льстит ли ей служанка или угрожает. Божена продолжила, выделяя каждый слог: «Из-за вас вашу сестру изгнали…»

.«Потому что она этого заслужила, а не из-за меня!» – воскликнула молодая женщина.

«Но… ради вас! Розу ограбили, чтобы получить прощение отца. Я знаю это, потому что, мучимая чувством вины, Ваша мать доверилась мне на смертном одре. Письмо…» – «Молчи!» – воскликнула Регула, – «Я ничего не знаю; я ничего не хочу знать о письме – клянусь: я не видела письма… и… кто его видел?» – «Никто», – ответила Божена с холодным спокойствием, – «потому что оно было присвоено и… сожжено». – «Ха!» – Регула вздохнула с облегчением, избавившись от огромного груза. – «Значит, никакого присвоенного письма нет!… Кто может доказать, что оно было? Кто поверит?»

Служанка стояла там, окутанная чудесным, безмолвным, гордым величием; ее огромный рост, казалось, стал еще выше, все ее существо излучало силу, а голос звучал, как бронза, когда она произнесла: «Я не могу это доказать, но я скажу это, и… мне поверят!» С ужасающей силой эти слова обрушились на душу Регулы. Да, ей поверят! Ясный и яркий во всех деталях, перед ней возник давно забытый образ. Она увидела, как ее служанка встала между Мансюэ и охотником, и услышала, как та сказала: «Это правда!…» Божена тогда бы не солгала; ей нужно было лишь промолчать, и охотника заклеймили бы клеветником; никто бы в ней не усомнился. Но она заговорила; она воздала честь правде. Да, ей поверят!… И перед Регулой возник второй образ. Она увидела себя на узкой тропинке, о которой говорила Божена, высоко над всеми людьми и почитаемой всеми. И вот, несчастный шаг, сделанный из мести, в гневе уязвленного тщеславия, и великолепие, окружавшее ее, угасает, и она тонет, тонет все глубже в бездну – ужасную, пугающую: презрение к мужчинам! … Все покидают ее – сначала тот, кто так искренне любил ее и так искренне ненавидел ее богатство… Ненавидел ее еще до того, как узнал, что она ему что-то должна.

«Божена», – простонала Регула, стиснув зубы и отчаянно пытаясь удержаться. «Божена, что мне делать? Чего ты требуешь?» Она думала только о спасении, о спасении любой ценой. С трудом сохраняя самообладание, с бешено бьющимся сердцем, Божена смиренно и нерешительно ответила: «Я не имею власти над моей юной госпожой, но на Вашем месте я бы сказала старикам: «Остановитесь, Рондсперг принадлежит Вашему сыну. Розочка приносит это в качестве приданного». Регула пронзительно рассмеялась, а затем разрыдалась в конвульсиях. Внезапно в ней вспыхнула слабая искорка надежды. «Божена», – произнесла она о, с очень слабой уверенностью и дрожа, как лист осины, – «Если бы я… умоляла вас… молчать?» Служанка не ответила ни словом, но поднялась в таком диком, гордом, полном мрачного презрения жесте, что Регула, не видя выхода, прошептала: «Нет, нет, я не умоляю тебя – я сделаю – то, что ты попросишь…» Тогда из груди Божены вырвался крик безграничного ликования. «Ангел!» – воскликнула она ликующе, – «Спасительница!… Я обязана тебе своим вечным блаженством и земным покоем!»

Она бросилась к своей госпоже и коснулась лбом земли; все ее тело дрожало, и дыхание с трудом вырывалось из груди. «Спасительница! Спасительница!» – повторяла она, плача и радуясь, в оцепенении от восторга, граничащего с болью.

Регула на мгновение подумала, что её обычно такая спокойная и сдержанная служанка сошла с ума. Божена встала на колени, подняла голову и руки, словно принося жертву небесам, и воскликнула: «Счастье ребёнка

взамен счастья матери… Господи! Господи! Она бы променяла! Возьми это и прости мой грех!»

Примечание переводчика:

*

In pontificalibus – (лат.) во всей красе, при полном параде, в официальном облачении.