Божена

Страница за страницей переворачивались. Время от времени граф спрашивал: «Что? – Поле не включено? – Что? Лес даже не упомянут?» И каждый раз баронесса вставала и, с проницательностью и быстрым пониманием ситуации, демонстрировала из книги: «Принято в качестве оплаты таким-то. – Оплачено таким-то». Ее глаза, возможно, горели лихорадкой, и она, возможно, была красной, как мак, но внутреннее спокойствие, которое никогда ее не покидало, несмотря на всю ее внешнюю живость, оставалось с ней и сейчас. Прошло почти два часа; лицо графа становилось все более напряженным, выражение – все более мрачным, и холодный пот выступил на его лбу. Тем временем интерес бургграфа к изучению отчетов, казалось, постепенно угасал. С различными «ах» и «о», он выпрямлялся из сгорбленного положения, потирал свой длинный нос указательным пальцем с перстнем и, наконец, встал. Его бесцветные, жесткие волосы, которые он постоянно приглаживал против роста, встали дыбом; он повернулся к баронессе и со смесью дерзости, злобы и стыда произнес: «Бумага стерпит».

Желчь баронессы на мгновение закипела. «Вы прекрасно знаете…» – начала она сердито, но тут же сдержалась, опустила взгляд на вязание, над которым неустанно работала, и пробормотала: «Кто посмеет с Вами спорить, тот дурак!» Когда она снова подняла глаза через некоторое время, место, где стоял бургграф, было пустым. Сельский интриган тихо ускользнул. Граф же сидел напряженно и молча в своем кресле. Правая рука покоилась на открытой книге, левая безвольно свисала вдоль тела. Ни жена, ни дочь не смели с ним заговорить. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Затем церковная башня пробила двенадцать, и полуденный колокол наполнил своими яркими звуками окрестность и ворвался в открытое окно, словно говоря: «Отдохните, измученные люди! Вам дарована минута прохладного отдыха в этот жаркий день». Баронесса приложила руку к горящему лбу, графиня тихо помолилась. И тут: «О, Небеса, помилуй нас!» – дверь тихо открылась, и вошел Рональд. Он вопросительно посмотрел на мать и сестру, встревоженный выражением смертельного страха на их лицах.

«Вы меня звали, отец», – сказал он. Услышав его голос, старик резко выпрямился, покачиваясь, словно его охватило головокружение. Глаза его закрылись, губы зашевелились. «Рональд», – произнес он дрожащим, прерывистым голосом. Он протянул руки к сыну: «Рональд, прости меня!» Граф хотел немедленно покинуть Рондсперг и отправиться в Галушку, где его дочь должна была временно приютить его и его жену. С трудом они уговорили его отложить отъезд до следующего дня, чтобы барон фон Ваффенау мог быть проинформирован о прибытии тестя и организовать их прием. Рональд приготовился немедленно отправиться в Галушку, чтобы объяснить ситуацию своему зятю. Он намеревался вернуться на следующее утро. Баронесса написала Регуле от его имени, сообщив ей, что Рональд будет готов к официальной передаче Рондсперга на следующий день в полдень.

День прошёл в суете подготовки к отъезду; старик словно чувствовал, как земля горит у него под ногами, а графиня занималась упаковкой своих вещей. Она молча и бесшумно передвигалась по комнате с обычным для неё выражением терпеливого смирения перед неизбежным. Её горничная сидела в кресле, страдая от подагры и ожирения, и сетовала, что ничем не сможет помочь своей госпоже. Рядом с чемоданом Розочка, опустившись на колени, складывала в него каждую вещь и смачивала слезами руку графини, которую та ей протягивала. Старуха не пыталась её утешить, но когда девочка слишком горько заплакала, она нежно погладила её по волосам и щекам и сказала своим тревожным и беспомощным голосом: «Мужайся, мужайся!» Регула тем временем получила письмо баронессы и отправила второго гонца на железнодорожную станцию. Он был доставлен телеграммой, адресованной доктору Венцелю, с приглашением в Рондсперг в сопровождении господ Веберляйна и Шиммельрайтера. Присутствия адвоката было бы вполне достаточно для передачи имения, но Регула в этот сложный момент почувствовала необходимость окружить себя своими доверенными лицами. После того, как эта договоренность была достигнута, она несколько успокоилась, но ее терзало чувство, которого она никогда прежде не испытывала, чувство, которое всегда казалось ей самым большим из всех ужасов: чувство, что есть люди, которые не восхищаются мной, которые обвиняют меня, которые, возможно, даже презирают меня!

Она обдумывала мотивы своих действий, оправдывала каждое из них, изнуряла себя, доказывая, что сделала все, что необходимо, все правильно, – и все же в груди все еще сжималось, и гнетущее, тяжелое давление не утихало. Тихий голос, мягко обратившийся к ней, вывел ее из задумчивости. Она подняла голову. Рядом с ней стояла Божена. Ее губы дрожали, она была мертвенно бледна, и страстное, но подавленное волнение сотрясало все ее существо.

«Дворяне собирают свои вещи,» – сказала она. – «Они говорят, что хотят навсегда покинуть Рондсперг».

«Пусть так и будет, – ответила Регула с явным безразличием. «Я купила Рондсперг, я здесь хозяйка поместья, и я не могу заставить кого-либо, кто не хочет быть моим гостем, им стать. Они хотят уехать; я не буду просить их остаться».

«Продолжайте, фройляйн», – сказала Божена. – Внезапный отъезд старых дворян вызовет к вам неприязнь».

Регель тихонько и насмешливо хихикнула, что ничуть не смутило Божену; она продолжила: «Никто не знает, насколько сильно вы были оскорблены…»

«Вы знаете?»

«Да, госпожа, я живу неподалеку и держу глаза открытыми. Другие – те, кто Вас не знают, скажут: она вообразила, что молодой немецкий граф женится на ней, и поскольку он предпочел ей Розочку, она в отместку выгоняет его родителей из дома».

«Верно, верно! – подумала Регула; ее самые худшие, самые сокровенные страхи, едва утихшие, обретают голос, который звучит вдвойне ужасно, исходящий от незнакомых. «Божена,» – воскликнула она, одновременно возмущенная и неуверенная, «как ты смеешь…» —

«Мой долг предупредить Вас», сказала служанка. Что Вы знаете о людской злобе? …Величайшая радость людей – сплетничать, сплетничать о лучшем, потому что со злом это не приносит пользы. Вы, госпожа, были – как и должны были быть…» Божена склонила голову, услышав эти последние слова, – «до сих пор только уважаемы и почитаемы». «Остерегайтесь того, что произойдет, когда скажут: она этого не заслужила – она обманула нас, лишившись уважения и почтения!»