Страница 45 из 66
- Их нашли в лесу, - произнесла послушница медленно, будто вымучивая каждое слово. - На следующий день после той ночи. Оба мертвые. Но дознаватели сказали, что причина смерти непонятная, не болезнь, не смертельная рана, не дикий зверь. Просто умерли, и все, как будто что-то забрало у них жизнь разом. Расследование закрыли быстро, и никто потом об этом не говорил. Гертруда была уверена, что их убили. И что девочку искали тоже. Поэтому и медальон спрятала, чтобы не нашли по нему.
На несколько мгновений воцарилась тишина. Я даже вдох сделать боялась, только смотрела на тлеющий огарок, затаив дыхание.
- Кто убил? - резко спросил Алекс.
- Этого она не знала. Или не говорила, - послушница встала. - Я больше ничего не знаю, честное слово. Мне надо идти, если хватятся до утренней молитвы, будет плохо.
Она накинула капюшон.
- Простите, что не отдала раньше. Я боялась. До сих пор боюсь, если честно. - Девушка помолчала. - Но это ваше. Значит, вам и решать, что дальше делать.
Я хотела ее поблагодарить, но слова почему-то не шли. Только кивнула. Она кивнула в ответ и скользнула в темноту за дверью.
Я стояла посреди комнаты с медальоном в руке. Алекс тоже не двигался, стоял у стены и молчал. Я снова открыла медальон. Женщина со светлыми волосами смотрела с крошечного портрета с тем же серьезным выражением.
Мама...
Я не помнила ее лица. Не помнила голоса. Не помнила рук, тех самых, что надели мне на шею этот медальон когда-то. И теперь уже никогда не вспомню, потому что вспоминать некого: родители умерли в лесу, в одну ночь, по причине, которую дознаватели не смогли или не захотели назвать.
Жизнь забрали разом. Что это вообще значит - жизнь забрали разом?
Я закрыла медальон, открыла, закрыла снова, и вдруг поняла, что руки дрожат. Не сильно, просто мелкая, противная дрожь, которую не унять, сколько ни сжимай пальцы. Я на всякий случай сжала, не помогло. Дрожь поднялась выше, добралась до плеч, и дышать стало как-то неудобно, будто грудная клетка вдруг стала на размер меньше.
Я не плачу. Я вообще почти не плачу, я из тех, кто стискивает зубы и идет дальше. Но здесь некуда было идти. Здесь был только старый дом, огарок свечи, остывающая печь и медальон с портретом женщины, которую я не помню.
- Лиз, - позвал Алекс.
- Все нормально, - с трудом выдавила я.
Голос звучал хрипло, как чужой. Я попыталась вдохнуть, вышло коряво, с каким-то всхлипом, которого я не планировала. Дрожь добралась до подбородка, и я сжала зубы, но это не помогало, потому что где-то внутри что-то уже сломалось и не собиралось чиниться просто потому, что я этого хотела.
Вся эта неделя: академия, портал, лес, старуха с клюкой, закрытые ворота приюта, заколоченные окна этого дома, - все это вдруг навалилось разом. И, кажется, эта ноша оказалась для меня слишком тяжелой.
Я села прямо на пол, у стены, потому что до лавки было далеко, а ноги почему-то перестали слушаться. Прижала медальон к груди и уставилась в темный угол.
- Их убили, - с горечью прошептала я. - Их убили, и я даже не знаю за что. Они прятались здесь, в этой деревне, они боялись чего-то, они отдали меня переночевать к соседке, и это, наверное, спасло мне жизнь, и они это знали, знали, что, может, не увидят меня больше, и все равно отдали, потому что так было нужно, и я не помню ни одной минуты с ними, ни одной, а они...
Голос сломался окончательно. Я замолчала, потому что продолжать было невозможно, в горле стоял такой ком, что я и дышала с трудом.
Алекс опустился рядом, не сказал ничего. Не начал объяснять, что все будет хорошо, и за это я была ему благодарна, потому что если бы он сейчас сказал, что все будет хорошо, я бы, пожалуй, его ударила. А он просто сел рядом.
Я всхлипнула, потом еще раз, а потом уже перестала считать, потому что стало не до счета. Горячие, злые слезы градом катились по моим щекам. Я никак не могла на это повлиять, мне до одури не хотелось казаться слабой перед Морозовым, но я продолжала рыдать.
Алекс положил руку мне на плечо. Осторожно, будто не был уверен, можно ли. Убедившись, что я не отстранилась, придвинулся чуть ближе, приобняв меня и прижав к себе. Его горячее дыхание обжигало макушку, а он, не обращая внимание на разбушевавшийся за окном ветер, шептал:
- Ты имеешь право на слезы, Лиз. Не держи в себе, пожалуйста. Такое лучше отгоревать...
Я не ответила. Просто сидела и дышала как получалось, неровно, с паузами, как человек, который долго бежал и только теперь остановился.
Алекс не говорил, что достаточно слез, что надо взять себя в руки, что утро вечера мудренее. Сидел рядом и молчал, осторожно прижимая меня к себе и изредка поглаживая по голове, как гладят маленьких детей, когда пытаются успокоить.
Постепенно дрожь унялась, дыхание стало ровнее. Слезы кончились сами собой, кажется, просто иссякли. Я откинула голову к стене и закрыла глаза.
- Прости, - прошептала я.
- За что?
- За это, - я неопределенно повела рукой.
- Не за что извиняться, Лиз.
Свеча на столе догорала: огонек стал маленьким, почти прозрачным. В печи тихо потрескивали угли. За окном была глубокая и темная деревенская ночь, тихая, если не считать далекой совы где-то в полях.
Алекс сидел рядом и смотрел на огонек, а я смотрела на него. На его красивое лицо, по которому плясали отблески крохотного пламени, на то, как он сидит, не пытаясь казаться кем-то, кем не является. На бывшего врага, который остался рядом, когда мог уйти на лавку и притвориться спящим.
- Морозов, - позвала я.
- Мм?
- Зачем ты это делаешь?
Он повернул голову. Посмотрел на меня, серьезно, без привычной усмешки.
- Что именно?
- Возишься со мной, помогаешь. Я тебе никто, ты мой соперник по скачкам и головная боль по всем остальным вопросам. Мы друг друга терпеть не можем. Зачем ты остаешься?
Некоторое время он задумчиво молчал.
- Не знаю, - с улыбкой отозвался он. - Было бы проще уйти. Наверное, надо было уйти ещё в лесу.
- Надо было, - согласилась я.
- Не ушел.
- Не ушел, - повторила я.
Мы смотрели друг на друга. Огонек свечи дрогнул, и по стенам поползли дрожащие тени. Алекс осторожно коснулся моего лица тыльной стороной ладони, почти невесомо, и я не отстранилась.