Счастливы вместе

Глава 25

За пару недель до нового года, обуреваемая жаждой перемен, я пошила для Сонечки новые шторы. Они очень красивые, прямо как кружево! Как будто зима разукрасила окна узорами. Кстати, вы в курсе, что пластик уступает стеклу? Да, он практичнее, безусловно! Но пластик лишает нас снежных узоров. Потому я скучаю по ним, вспоминаю, как в детстве любила сидеть у окна, любоваться плетением кружев..

Расстелив штору, я проверяю, все ли крючки на месте. У нас все карнизы для штор под крючки. Такие, откуда не нужно снимать фурнитуру. Но снимать шторы проще, чем вешать! Чтобы повесить, нужно встать на стремянку, и стоять, изогнувшись, в попытках нащупать петлю. Я морально готовлюсь. Сонька ушла гулять с Бубликом. Прогулка затянется, знаю. Она сообщила, что Люся подключится к ним. Севка с компанией прочих ребят и девчонок, пошёл отмечать день рождения кого-то из общих друзей. Я наказала ему быть дома не позже двенадцати! Хотя знаю заранее, он припозднится. Мало того, что квартирник окончится бог весть во сколько, так ещё поцелуи с Наташкой отнимут, как минимум час.

Ох, так боюсь, что они уже спят. Что она уже женщина! Это первое чувство так ветрено, временно. Скоро развеется. Главное, чтобы приплод не созрел..

— Ром! — зову мужа. Он заседает в своём кабинете. Есть два места, где он заседает подолгу: кабинет и туалет.

Я уже взгромоздилась на стремянку. И теперь поняла, как непросто повесить коварную штору. Тяжеленная, жуть! И зачем я купила такую? Ткань, конечно, красивая! Словно фата. Вот оставить бы. В ящик сложить. И пошить Соньке платье, когда решит выйти замуж. Прям аж жалко её на окно..

Муж появляется в тот момент, когда я примеряю её, в форме юбки.

— Ого! — восклицает, жуя бутерброд с колбасой.

Ощущаю, как сводит желудок. Надо было поесть, прежде чем делом заняться. Попросить у него откусить? Ну, уж нет! После его намёков на мои габариты.. Он ведь, и вправду, меня измерял. Невзирая на то, что я спрятала ленту. А он измерял меня ниточкой. А ниточку мерил линейкой.

— Ну, вот! Сто четыре! — изрёк по итогу.

— Никто не меряет ниткой! Это погрешность, — потрогала бёдра.

— Погрешность может быть сантиметра два, это максимум. Но не четыре же? — возразил Ромик, словно швея.

— Откуда ты знаешь, Ром? — раздражённо заметила я, — У тебя нитка специально с запасом.

— Так, ты давай не юли! Ты проспорила, в общем-то. Помнишь, что именно? — хмыкнул он, тронул себя ниже пояса.

Я скривилась:

— Отстань! Я с тобою не спорила! Это ты сам с собой. Вот и ласкай сам себя.

Кажется, Ромик обиделся. Я не помню, когда добровольно ласкала его. Когда в принципе делала это? Брала его в рот. Уже и не вспомню. Наверно, ещё до рождения Соньки. А вот у Левона брала..

— Штору подержишь? — прошу я супруга.

Он продолжает жевать бутерброд:

— Щас, доем.

— Ром, не щас, а давай! Я что здесь, буду стоять и ждать? — возмущаюсь.

— Постой! А я полюбуюсь, — он упирает плечо в стену дочкиной спальни. Скрестив ноги стоит, нагло жрёт бутерброд. Смотрит ехидно, с усмешкой, — Приложи к голове?

— А ещё что? — вздыхаю.

— Лучше, чтоб ты была голой, — ведёт он по мне липким взглядом, — Халатик сними.

— Ага, — издевательски хмыкаю я, — Спешу и падаю!

— Не, падать не надо, — бросив в рот последний кусок бутерброда, он отирает ладони друг от друга, после — нюхает их, — Ничего, если шторы будут пахнуть колбасой?

— Иди вымой! — киваю на дверь.

Закатив глаза, Ромик идёт в ванную комнату. Там долго шумит водой, словно весь решил вымыться, прежде, чем мне помогать. Выходит, и правда, без майки.

— Ром, ты издеваешься, что ли? У меня уже ноги болят тебя ждать! — возмущению моему нет предела.

— Закаляйся! — подходит он ближе, — Тебе полезно икроножные мышцы качать.

— Себе мозги подкачай, — огрызаюсь в ответ.

— Делать-то что? — смотрит на белый клубок снежной тюли.

— Держи! — восклицаю.

— Что, просто держать? — поднимает глаза на меня.

— Ну, держи не просто! Усложни как-нибудь, — принимаюсь я вешать, — Ты держишь?

Окунев, взяв ворох ткани в охапку, подносит к лицу:

— Пахнет освежителем для туалета! Этот, как его, ландыш!

— Сам ты ландыш! Это жасмин! — упрекаю его.

Тесьма ещё новая, не разносилась. Так трудно найти, где продеть в эту ленту крючок..

— Ром, подними! — командую сверху.

— Чё поднять? — уточняет.

— Штору, ну что же ещё? — удивляюсь его тормознутости.

Окунев тяжко вздыхает, тянет вверх руки, где ткань уже сбилась в комок.

— Ты можешь расправить её, или нет? Что ты скомкал! — ругаюсь, увидев.

Он громко цокает:

— То подними, то расправь! Ты уже реши, что тебе нужно, Бузыкина?

— Сначала расправь, а потом подними! — объясняю. Вот бездарь!

Расправить сразу же не получается, и мне приходится ждать, разминая затёкшую шею. Когда расправляет, то вижу, что штора помялась..

— Ром! Тебя просить, себе дороже выйдет. Ты вон измял её всю, — недовольство растёт.

— Где измял? Она такая была! — говорит он в своё оправдание. Сквозь ткань мне не видно бесстыжего взгляда.

— Ага, ну, конечно, — придирчиво хмыкаю. Уже половину развесила. Осталась ещё половина.

Неожиданно весь наш процесс стопорится..

— Что там? — кричу я на мужа, который запутался в шторе и дёргает правой ногой.

— Зацепилась, зараза, за молнию! — он нагибается.

— Ром, не порви! — успеваю сказать и пригнуться, увидев, как Ромик, повиснув на шторе, как муха в сетях паутины, хватает напольный торшер. Сперва падает он, а торшер на него.

Приглушённое:

— Аааа, — повествует о том, что торшер угодил куда надо.

Мне не видно, куда. Так как Ромик запутался в шторе настолько, что теперь он походит на бабочку в коконе. Точнее, на личинку жука.

— Ром? — окликаю его.

Тишина подозрительна. Я окликаю ещё раз:

— Ром, ты живой?

Торшер продолжает лежать на боку. А если его так огрело, что он отключился? Не торшер! Ромик. Хотя, и торшер тоже жалко. А Окунев, как ни крути, заслужил..

Я с тоской поднимаю глаза. Половина крючков оторвалась. Даже ленту порвал. Идиот!

Сползаю вниз со стремянки. Он как и прежде, лежит неподвижно. Укутанный в белую тюль, точно в саван. Хоть сейчас клади в гроб.

Я снова зову его:

— Ром?

Реакции ноль. И это уже не похоже на шутку. Осторожно толкаю ногой неподвижное тело супруга:

— Эй, Окунев! Хватит дурачиться. Ну же, вставай!

Нет ответа. Тогда приседаю, пытаюсь найти, где кончается штора. В какой-то момент мне мерещится кровь на узорчатой ткани. Потом понимаю, что это фантазии.

— Ром, — уже тихо шепчу.