Страница 19 из 53
– почти единственным блюдом, которого не отвергал больной желудок моей матери. Как будто этого мало, в тайне от дочери она собирала для мамы и множество рисовых лакомств с собой. После смерти бывшей связной ее дочь, державшая лавку, относилась к моей матери с таким же почтением, как и к своей. Часто приносила не только
тток
, но и
кимчхи
, и другие закуски. По правде говоря, она заботилась о моей матери лучше, чем я сама. Женщина она была тихая, но очень упрямая.
– Видно, сама ты там не столуешься. Знаешь хоть, сколько закусок подают к блюду всего за десятку
[35]
[В ресторанах корейской кухни к заказанному блюду принято подавать бесплатные закуски.]
? Все и не съешь. А старикам много ли надо? Не траться на самую дорогую еду, откуда взяться деньгам у студентки… – ответила мне хозяйка лавки, когда я попросила совета. А потом добавила: –
Тток
сама принесу. Или не я держу лавку?
Вместе с
ттоком
она приготовила непременные для праздничного стола маринованного ската, мясные, рыбные и овощные оладьи, сладкую пасту из красной фасоли и даже домашнюю
кимчхи
, словно не доверяла повару в ресторанчике. Благодаря ей стол просто ломился от яств. Мама, облачившаяся не только в
ханбок
, но даже и
турумаги
[36]
[Верхний элемент как мужского, так и женского традиционного костюма, своего рода легкий плащ.]
, впервые в жизни полученные в подарок от дочери, то и дело утирала слезы. Отец, как всегда, был невозмутим и серьезен, но, обходя столики и выпивая с гостями, нет-нет да и казался довольным. Я готова была признать, что пир удался.
Однако, когда застолье подходило к концу, меня подозвала одна из кузин.
– А музыканты-то будут?
Я не слышала, чтобы на семейные праздники кто-то приглашал музыкантов. Сама я ни разу на таких не бывала.
– Я не звала музыкантов.
– Да разве так можно? Праздник без музыки – как
чинпан
[37]
[Паровая булочка со сладкой пастой из красной фасоли внутри.]
без начинки!
– Мама с папой не любят шум, я и не думала…
– Все-то ты хорошо устроила, одного только недоглядела. Надо было у нас спросить.
Даже без музыкантов разгоряченные выпивкой гости принялись распевать модные эстрадные песни, выстукивая ритм палочками для еды. Время аренды истекло, но никто и не думал расходиться. Мне пришлось срочно арендовать караоке-зал на цокольном этаже. Родители, не знавшие новых песен, улизнули, даже не заглянув туда. Пройти через пытку выпало мне одной.
Оказалось, что все, носившие фамилию Ко, будь то близкие или дальние родственники, неутомимы в выпивке, песнях и танцах. Кроме меня, никто не просиживал в уголке. Правда, к моему удивлению, несколько человек пели так хорошо, что могли бы выступать и на сцене. Хотя зал был большой, для двадцати с лишним танцующих человек места едва хватало. Я держалась как можно дальше и, когда вконец развеселившиеся гости перестали обращать на меня внимание, потихоньку сбежала. Так и получилось, что лучшее, чем запомнился вечер, стал мой успешный побег.
– Вот беда! Вот беда!
Причитая, старшая кузина вошла в траурный зал первой и сразу же рухнула на пол. От рыданий сотрясалось все ее тело.
– С войны – и то живой пришел, а тут – враз и помер! Да как же это!.. Да как же это!..
Заплаканные сестры окружили меня, беспрестанно прижимая к себе. Когда удавалось, я поверх их голов поглядывала, не появился ли дядя. Однако его все не было, и я не знала, огорчаться мне или радоваться. Я не могла разобраться даже в собственных чувствах.
Кузины не прекращали плакать ни на минуту. Я не понимала, почему они приняли так близко к сердцу смерть человека, сломавшего жизнь их брату. Они никогда открыто не осуждали моего отца, но какая-то отчужденность между ними существовала. Так относились к отцу и все остальные в семействе Ко. С одной стороны, отец был проницателен и умен, его стоило слушать, с другой – со своим коммунизмом он причинил много бед всем родным. Иначе говоря, он был гордостью большого семейства, но и причиной его падения.
Когда отец стал коммунистом, старшая кузина училась в первом классе начальной школы. Она до сих пор помнит ужасный день, когда в класс ворвались солдаты с оружием и приказали поднять руку тем, кто знает, где находится Ко Санук. Тогда кузина решила, что мой отец – настоящий герой, раз его не могут поймать больше десятка вооруженных солдат. Родной дядя, носивший ее на спине, превратился в ее глазах в человека, который войдет в историю. Никто еще не знал, что это история поражения.
Отец стал чужаком среди родственников не только из-за своих политических убеждений. Если в долгие и праздные зимние вечера родные звали его поиграть в
хвату
[38]
[Корейский вариант японской игры в «цветочные карты» ханафуда.]
, он отказывался, а настаивали – отвечал: «Зачем тратить жизнь на пустую игру? Лучше читайте „Нового фермера“, там все про будущее земледелья написано», чем портил всем настроение. Если же звали зарезать собаку или свинью и устроить застолье, мог сказать: «Чем животы набивать, лучше детей грамоте поучить», то есть опять портил веселье. Случись ему оказаться на деревенском празднике, молча выпивал стакан
сочжу
и уходил. В конце концов не только родственники, но и остальные сельчане стали ходить к отцу лишь по серьезным делам, а просто так в наш дом не заглядывали. Потому я и не думала, что его смерть может ранить их так глубоко.
Вдобавок отцу было за восемьдесят. Проживи он дольше, я была бы рада, и все же это не тот возраст, когда слишком горюют о смерти. Если начистоту, настоящим горем было его прогрессировавшее слабоумие. Пока мой рассудительный отец менялся под влиянием неизлечимой болезни, у мамы развились гипертония и сахарный диабет, повысился уровень холестерина, полезли другие болячки. Боясь, как бы отец не опозорился перед людьми, она делала все, чтобы удержать его дома. Но никто не сломил бы упрямство этого человека.
Кроме нас с мамой, о болезни отца знал только его друг Пак Хану. Помню, как поразилась, увидев отца, старшая кузина, заглянувшая к нам в один из рыночных дней.
– Дядя-то как состарился, ведь и смотреть жалко! А что поделать…