Страница 18 из 53
Всякий раз, когда кто-то говорил о Кильсу, я вспоминала тот зимний день. Должно быть, он отпечатался и в памяти моего двоюродного брата. Каждый из нас жил своей жизнью, храня в сердце одно и то же воспоминание. Как дочь коммуниста, я чувствовала себя виноватой перед Кильсу и думала, что на его долю несправедливости выпало больше, чем на мою. Ведь он пострадал даже не по вине своего отца, а по вине отцова младшего брата.
Кильсу, пришедший на похороны дяди, испортившего ему жизнь, смотрел на меня спокойно, как в тот зимний день. Даже не поприветствовал. Я тоже ничего не сказала, просто повела его в траурный зал. Увидев нас, Пак Тонсик мигом оказался у обувного шкафчика.
– Пришел? А я-то думал, и ждать не стоит.
Тонсик хотел поддержать Кильсу, но тот отказался от помощи.
– Как бы я не пришел…
Пока до костей исхудавший кузен осматривался, я зашла в комнату отдыха к маме. Она дремала, но стоило мне тронуть ее за плечо, очнулась в испуге.
– Кильсу здесь.
– Ох-ох-ох! Да как же это? Сам-то едва живой! Хороший он человек, наш Кильсу.
Мама поспешила в траурный зал. Она села рядом с Кильсу и взяла его руку в свои. Высохший от болезни Кильсу казался ребенком. Мама принялась гладить его по рукам и плечам.
– Да как же это… Да как же это…
Она причитала не по умершему мужу, а по умирающему Кильсу. Я не могла даже представить, каково прийти на похороны, когда сам находишься на пороге смерти. Поддержав маму, когда она поднялась, я усадила ее на место скорбящего. Мне не хотелось принимать соболезнования. Думаю, мой умный и гордый двоюродный брат хотел этого еще меньше.
Кильсу дважды поклонился траурному портрету, а потом мы с ним поклонились друг другу. Он был безмятежен, хотя все видели, как ему трудно. Мама заплакала.
– Да как же это… – горестно повторяла и повторяла она.
Я растерянно собиралась с мыслями, не зная, как говорить с братом. К счастью, почувствовав мое замешательство, на выручку пришел Пак Тонсик: он провел Кильсу к поминальному столику. Общительные люди, сующие нос в чужие дела, не всегда в тягость. На похоронах моего отца Пак Тонсик справлялся лучше меня. Я не так уж и часто бывала на церемониях – обычно просто передавала конверт. Людные места мне неприятны, и утешать чужое горе я не умею. Конечно, многих процедур я просто не знала. Если б не Пак Тонсик, я бы, наверное, запаниковала уже в больнице. Это Пак все уладил, он же выбрал похоронный дом, доставил траурный портрет и даже оповестил родственников о смерти отца.
Пак Тонсик вместо меня наполнил бумажный стаканчик водой и поставил на стол перед Кильсу. Смертельно больной брат сидел очень прямо и к воде не притронулся.
– Как ты? – вместо меня спросил его Пак Тонсик.
– Терпимо.
– Ешь хоть что-нибудь?
Брат не ответил ни да, ни нет. Я вдруг с ужасом подумала, что обида на моего отца, которую Кильсу никогда не показывал, все это время оставалась внутри, пускала корни и ширилась, а теперь отнимает его жизнь. Мне захотелось спросить, позволил ли брат хоть раз вырваться чувствам наружу.
– Кильсу…
Я обратилась к нему, но не знала, как продолжать. Не находила слов. С той зимы мы больше не разговаривали, только обменивались приветствиями, и так прошло почти сорок лет. Ни я, ни он не могли повернуть время вспять.
Подождав, Кильсу кивнул и сказал:
– Не о чем беспокоиться.
Из моих глаз вдруг хлынули слезы, хотя я и не поняла, что он имел в виду. Не беспокоиться о его самочувствии? Не беспокоиться о его скорой смерти? Не беспокоиться, потому что живым надо жить? Я не понимала и своих слез. Кильсу спокойно смотрел, как я плачу. В его глазах не было ничего, кроме спокойствия. Взгляд человека, который принял не только уход моего отца, но и свою неотвратимую смерть; взгляд человека, узревшего пустоту мира мертвых. Под этим взглядом я не могла плакать и дальше. Слезы показались мне роскошью, на которую я не имела права.
Опершись о стол, брат поднялся. Как и прежде, почти волоча ноги, он направился к выходу. Его ремень был затянут так туго, что ткань на брюках, ставших ему слишком большими, топорщилась складками от пояса и до бедер. Почти ощутимо жизнь капля за каплей покидала его. Я смотрела вслед уходящему брату, пока он не исчез в ослепляющем солнечном свете. Отдав последнюю дань покойному, он шел навстречу собственной смерти.
* * *
Кто-то в голос зарыдал на парковке. Я поняла, что приехали мои кузины из Паннэголь, родные сестры Кильсу. Только они могли быть такими громкими. Старшая кузина нашла в Паннэголь мужа и так и провела там всю жизнь, а две младшие вернулись в родные места на старости лет. Хотя сестры долго жили вдали друг от друга, имелась в них одна и та же черта: все трое были простодушны сверх меры и страшно назойливы. Другими словами, любили совать нос в чужие дела. И, в отличие от моей семьи, часто бывали неумеренно веселы и шумливы.
Когда приближалось семидесятилетие мамы, я получала последипломное образование. До тех пор я не устраивала для родителей праздников ни на обычные дни рождения, ни даже на шестидесятилетие
[32]
[Шестидесятилетний юбилей хвангап – один из самых больших праздников в корейской семье.]
. Я просто не могла этого сделать: мама родила меня, когда ей исполнилось сорок, и в ее шестидесятилетие я только поступила в университет. Жить приходилось на студенческие кредиты, о праздниках не стоило и мечтать. Но в этот раз мне каким-то чудом удалось скопить два миллиона вон и на мамин юбилей арендовать в Куре ресторанчик. Денег еле-еле хватало на пошив
ханбоков
для родителей и на угощение. Да и то заказать самый дорогой комплексный обед за пятнадцать тысяч вон на каждого не получалось – пришлось бы сокращать список гостей. После долгих раздумий я позвонила одной хорошей знакомой старше и опытнее меня.
Она держала в Куре лавку, где торговала
ттоком
[33]
[Сладости из клейкого риса, традиционное блюдо корейской кухни.]
. В смутные годы наши матери боролись за единое дело, но мать моей знакомой была связной, в горы не уходила, а потому избежала дальнейших арестов. Рассказывали, что, когда моя мать вышла из заключения, при каждой встрече с ней бывшая связная отдавала последнее, чтобы помочь, хотя сама растила без мужа пятерых дочерей. Когда одна из ее дочерей открыла лавку
ттока
, она стала часто водить туда мою мать и угощать
ттоком
с полынью
[34]
[Традиционный ингредиент, придающий тесту характерный приятный вкус и зеленый цвет.]