Страница 17 из 53
Но если говорить о страдании, то пострадала именно я. Отец сделал свой выбор, я же не выбирала. Не выбирала коммунизм, не выбирала родиться дочерью коммуниста. Просто появилась на свет в этой бедной красной семье, вот и все. Если бы выбор существовал, кто бы выбрал быть дочерью коммуниста? Лично я пожелала бы для себя такой жизни, как у Ли Пучжин
[29]
[Одна из богатейших предпринимательниц в мире, дочь бывшего председателя концерна Samsung, миллиардера Ли Конхи, внучка основателя Samsung Group Ли Пёнчхоля.]
или Ким Тхэхи
[30]
[Популярная актриса, в 2000-х годах считавшаяся одной из самых красивых женщин Южной Кореи.]
. Управляющий Хван, не знавший своего отца-коммуниста, пострадал даже больше меня.
Дорога, недавно окутанная туманом, накалялась от солнца, необычно жаркого для первого дня мая. По залитой солнцем дороге медленно брел мой двоюродный брат Ко Кильсу. Жизнь к нему была еще несправедливее, чем ко мне или Хвану. У Кильсу обнаружили рак желудка в последней стадии. Сейчас он выглядел так изнуренно, будто и вправду собрался уйти вслед за моим отцом, как сказал Пак Тонсик. Перед тем как в конце прошлого года ему объявили диагноз, Кильсу ожидал повышения до заместителя главы уездной администрации. В нашем большом семействе, не знавшем успеха, только Кильсу чего-то достиг.
Из-за дяди-коммуниста Кильсу, сдавшего вступительный экзамен в Военную академию, не допустили к занятиям
[31]
[Исторически сложившаяся система коллективной ответственности, формально отмененная в ходе реформ 1894 года, применялась во время диктаторского правления Пак Чонхи и была официально отменена только после его смерти. Соответствующее положение внесено в Конституции Пятой (1980) и Шестой (1988) Республик.]
. Мать Кильсу до самой смерти не простила моего отца за то, что тот стал преградой на жизненном пути ее сына. Что чувствовал сам Кильсу, я не знаю – он никогда об этом не говорил.
Мне было девять, когда Кильсу не взяли в Военную академию. Зимним днем, в снегопад, я услышала плач, доносившийся из дома старшего брата отца. Плакала женщина, и это могла быть только мать Кильсу, потому что его сестры, получившие лишь начальное образование, уехали в Сеул работать на фабрике. Она плакала и плакала, но мои отец с матерью даже не думали отправиться к ней. В тот день мама не приготовила ужин. Мы сидели на полу, мне было тревожно, и я ерзала на своем месте, пока мама не усадила меня рядом с собой. Только когда стемнело, отец нарушил молчание:
– Ну-ка, сделай поесть. Что ж, с голоду теперь помирать?
– И то верно, без еды нет и жизни.
Мама погладила меня по голове и тяжело поднялась. Ее лицо, никогда не знавшее крема, покрывали сухие белые пятна.
На следующее утро, как только взошло солнце, я побежала в дом старшего дяди. Почему-то отец не расчистил дорожку от снега, как делал всегда. Оставляя глубокие следы, я добралась до заснеженного, нерасчищенного двора, и тут из кухни появилась тетя. Она держала ведро, от которого поднимался пар. Тетя плеснула кипятком в мою сторону, и снег с шипением отступил, открывая узкую тропку к дому.
– Мама! – выйдя из двери, негромко, но резко окликнул Кильсу.
Тетя даже не обернулась, хотя ради сына обычно из кожи вон лезла. Она едко сверлила меня глазами.
– На породу его – и то смотреть не могу. А ну убирайся!
– Мама, прошу тебя!
Тетя, чей взгляд раскалился, как лава, отвернулась так резко, что край ее юбки взметнулся, будто от ветра.
– Позже приду, – спокойно сказал мне Кильсу и вслед за матерью скрылся за дверью.
Кузен был ко мне очень добр. У него всегда находилось что-нибудь вкусное – хотя бы подсушенные ломтики сладкого картофеля; он спрашивал про книги, которые я прочла, интересовался оценками в школе. Из всех родственников только он относился ко мне с явной сердечностью, а потому нравился мне больше, чем остальные. В нашем семействе только мы с ним любили читать и учиться, и, вероятно, поэтому мне казалось, что у нас существует особый, только нами двоими разделяемый мир.
По субботам, как только подходило время, я отправлялась встречать Кильсу, проделывая часовой путь по дороге. Он учился в уездном центре и возвращался домой по выходным. Став старшеклассником, он купил себе подержанный велосипед с багажником.
– Смотри-ка, как далеко ушла, видно, очень соскучилась? – говорил брат, ласково гладя меня по голове.
Затем он подхватывал меня и усаживал на багажник. А потом опять крутил педали – с усилием, едва касаясь седла. Когда он ритмично покачивался вправо-влево, я прижималась к его спине, и мне казалось, что жизнь впереди будет такой же радостной и волнующей.
Оставшись стоять во дворе, я вдруг поняла, что отведенное нам время закончилось. Я не знала, что происходит, но почему-то чувствовала себя виноватой, а еще – ужасно несчастной. Я повернула назад, ступая по собственным следам. Не потому, что так было легче идти, а потому, что, казалось, я не должна оставлять новых следов возле их дома.
Брат, сумевший поступить в Военную академию, но лишенный возможности посещать занятия, ранней весной ушел в армию. А через несколько месяцев, осенью, отец опять отправился за решетку, словно избегая дальнейших встреч с Кильсу. Разумеется, отправился он туда не по собственной воле. Просто столкнулся на рынке с полицейским наблюдателем, и тот вдруг арестовал его, хотя раньше не обращал на отца особого внимания. Мы с мамой узнали об этом только несколько дней спустя. Жить в деревне без отца было бы тяжело, и мы переехали в уездный центр.
Кильсу вернулся из армии повзрослевшим. Иногда мы сталкивались на улице, но он больше не был со мной дружелюбен, как прежде. Да и с другими тоже – повзрослевший Кильсу стал другим человеком. В нем появилась сдержанность, даже сухость, он не любил вступать в разговоры. Через несколько лет система коллективной ответственности была отменена, и Кильсу, сдав экзамен, поступил на государственную службу мелким чиновником.
Я мало что знала о дальнейшей жизни Кильсу. Его хвалили как добросовестного работника, он быстрее всех получил повышение, дочка главы уезда влюбилась в него без памяти, но он решительно отказал присланным сватам. Женился на какой-то простушке, во всем ему уступавшей, и та родила сына, такого же, как она, глупого и некрасивого. Вот и все, что я слышала.