Страница 16 из 53
отказалась, по-видимому, эта самая хозяйка питейной лавки, назвавшая отца Трехсекундником. Местные знали «Чивас Ригал», но не знали «Роял Салют» – наверняка потому, что его не употреблял Пак Чонхи. Самый могущественный человек в Южной Корее пил всего лишь «Чивас Ригал» то ли двенадцатилетней, то ли восемнадцатилетней выдержки. Сейчас любой человек, не имеющий отношения к власти, закупался тридцатилетним «Баллантайнс» в дьюти-фри.
– Ты все боишься, что отец западных вин не знал? – спросил Пак Тонсик. – Да пил он, пил, когда появлялись. При мне полный стакан твоего виски осушил залпом, как
сочжу
. Вот уж мужик из мужиков!
Я слышала об этом впервые. Почему отец это сделал? Может, не хотел, чтобы деньги дочери оказались потрачены впустую? Или для него, потреблявшего алкоголь как лекарство, не было разницы между виски и
сочжу
? Или просто красовался перед дружками? Ни тогда, ни сейчас я не знала, о чем он думал на самом деле.
Тем временем трое гостей погрузились в воспоминания о моем отце, а вернее, о незнакомом мне человеке. Я оставила их, сказав, что мне надо зайти к управляющему. В конце концов эти люди, с кем отец в последние годы делил свой досуг, были всего лишь убогими стариками. Трудно было представить, что мой отец, которого они звали Трехсекундником, вообще разговаривал с ними. Отец, которого я знала, даже дома говорил о нуждах народа и был до смешного серьезен. В моих глазах он оставался революционером, чья душа навек прикипела к горам Чирисан.
Когда я надевала резиновые тапочки, предоставленные похоронным домом
[28]
[В похоронном доме принято снимать обувь.]
, меня нагнал Пак Тонсик и протянул мне мобильник.
– Мой младший разослал сообщения о смерти по контактам в твоем телефоне, так что можешь об этом не беспокоиться.
То есть Пак Тонсик забрал телефон не случайно – ему нужны были номера. Я не знала, поблагодарить ли его за помощь или спросить, какого дьявола он сделал то, о чем его не просили. Не по всем сохраненным контактам стоило отправлять сообщения.
Рука Пак Тонсика, державшая телефон, была вдвое больше и крепче моей. Это он, обладатель больших сильных рук, привел моего слабеющего отца в фотоателье, чтобы за свои деньги сделать памятный портрет, который позже можно было использовать на похоронах. И, должно быть, именно Пак Тонсик налил отцу полный стакан виски. Несколько лет назад отец прилагал большие усилия, чтобы Пак Тонсика избрали председателем сельскохозяйственного кооператива, но потерпел неудачу. До сих пор живо помню, как отец негодовал на безмозглых сельчан, отдающих свои голоса за тех, кто выложил больше денег на избирательную кампанию. После этого они вдвоем создали местное отделение Демократической рабочей партии, чтобы провести Пак Тонсика депутатом в уездный совет. Отец умер, и на этот раз не сумев воплотить планы в жизнь.
– Слушай, – обратился ко мне Пак Тонсик, – передай Хвану, чтобы дал еще шесть комплектов траурной одежды. По отцовской линии семеро двоюродных, так? Одного мужского комплекта хватит. Кильсу не считаем, он не будет скорбящим: недавно так заболел, что вот-вот уйдет вслед за твоим отцом. Дело твое, но лучше б тебе попросить кузин быть скорбящими вместе с тобой. Ты ведь знаешь свою родню, любят они совать нос в чужие дела…
Пак Тонсик, в прошлом, как говорили, борец
ссирым
, совал нос в чужие дела напористее, чем весь наш род Ко. Своей большой и крепкой рукой он похлопал меня по спине. Рука, по всем признакам не способная на нежность и ласку, оказалась на удивление теплой.
* * *
Я дополнительно заказала управляющему Хвану один мужской траурный костюм и пять женских, как просил Пак Тонсик. Словно настоящий старший брат, Хван озабоченно напомнил, что все на похоронах стоит денег, и посоветовал быть экономнее.
– Единственная дочь, все расходы на тебе… – с сочувствием, но и с сомнением вздыхал он.
Возможно, Хван беспокоился не только обо мне, но и о своевременном получении платы. Он продолжал в том же духе, и я, так и не поняв, что его больше волнует, решила, что пора уходить, потому что, как и отец, не любила лишние разговоры. Однако Хван остановил меня.
– Погоди, сестренка, я должен сказать тебе кое-что.
Он подошел ко мне совсем близко, сначала удостоверившись, что рядом никого больше нет, и наклонился к моему уху. Похоже, здесь не считались с личным пространством, когда хотели показать душевную близость. Что ж, животные тоже с ним не считаются. Вот только я всегда держала дистанцию. И коммунистам, и их детям была заказана близость обычных людей. Не сохраняй мы дистанцию, из-за простого общения с красными мог пострадать кто-то ни в чем не повинный.
Привычка держаться в отдалении от других, за долгие годы ставшая моей неотъемлемой частью, заставила меня отшатнуться от Хвана. Но он – по его привычке – опять придвинулся ближе. Если бы кто-то увидел нас, наверняка бы решил, что Хван пристает ко мне с нечистым намерением. Но он, похоже, не задумывался над этим, для него близкий контакт с другим человеком был совершенно естественен. У меня не было выбора. Я застыла в неудобной позе, отчего сразу заломило в спине, и приготовилась слушать.
– Сестренка, будь осторожнее. Того, кто будет смотреть за похоронными взносами, старательно выбирай. Никому верить нельзя – ни двоюродным, ни троюродным. Все тут ворье, так что гляди в оба. Кого у нас здесь только нет. Недавно один тип прихватил все конверты с похорон матери и был таков, с братьями не захотел поделиться. А на вид приличный, вроде бы даже учитель. Твой отец всю жизнь терпел и страдал, не годится, чтоб он и в могилу лег, приниженный воровством.
Я бы не сказала, что отец всю жизнь терпел и страдал. Он стал коммунистом, не желая терпеть и страдать, и всего лишь проиграл битву, которую выбрал сам. За решение, принятое еще до того, как ему исполнилось двадцать, отец нес ответственность до наступившего Дня трудящихся, когда скончался в возрасте восьмидесяти с лишним лет. Вероятно, можно спорить о том, необходимо ли обществу так сурово призывать к ответу людей за когда-то сделанный идеологический выбор. Одни могут сказать, что свобода мысли должна гарантироваться, другие – что красных ублюдков нужно истребить до конца. Мы пережили братоубийственную войну, и мир все еще не заключен: идеологии настолько различны, что Север и Юг не могут договориться. Так мне ли судить, что правильно, а что нет.