Страница 15 из 53
– Так-так, ты уже здесь? – Еще совсем недавно спавший Пак Тонсик появился внезапно и плюхнулся на циновку рядом со старухой. Обняв ее за плечи, точно близкого человека, он продолжил: – Попрощалась со своим воздыхателем? Это же зазноба твоего отца!
Последняя фраза была адресована мне.
– Горазд ты шутки шутить! А ну как дочка примет твои бредни за правду?
Смутившись, будто молодуха, старая женщина вывернулась из-под руки Пак Тонсика. «Да уж, бредни! – подумала я. – Вот такая женщина из народа и могла бы быть идеалом отца». Вслух я ничего не сказала, продолжая наблюдать за их шутливой перепалкой.
– Он к тебе всяк день и утром, и вечером хаживал, как же не воздыхатель?
– Ходить-то ходил, весь порог стер. Да только не на меня посмотреть, а к бутылке приложиться.
Им не было дела до моих чувств, они обменивались ядреными шутками, что твои Ко Чхунчжа с Чан Сопалем
[25]
[Чрезвычайно популярные комики послевоенного времени с характерным быстром темпом обмена репликами.]
.
– Вчера полбутылки оставил, наверное, так и стоит в холодильнике… Теперь уж и не допьет… Любил же он выпить!.. Три бутылки в день всяк выпивал.
Отец начал выпивать каждый день, когда под руководством «Нового фермера» занялся сельским хозяйством. Хотя он и деревенский, ему не приходилось раньше обрабатывать землю. Он боролся за светлое будущее рабочих и крестьян, однако сам был далек от трудящихся. Для него труд был гораздо мучительнее, чем страдания партизан. Всякий раз, когда отец, выживший в горах несмотря на холод, голод и смертоносные пули, не выдерживал и двух часов работы, прибегал с поля домой и глушил
сочжу
большими стаканами, я про себя ехидно посмеивалась и размышляла о терпении и революции. Старшеклассницей я пришла к выводу, что терпеливые люди революционерами не становятся.
Человек, способный без гнева вынести лишения и невзгоды, не будет сражаться. А тот, кому терпеть не под силу, станет биться, а то и поучаствует в революции. Мой отец терпеть не умел. Он не выносил корейских чиновников, до Освобождения
[26]
[Освобождением в Корее называют конец колониального правления Японии на Корейском полуострове (1910–1945).]
работавших на японцев и вновь подбиравшихся к власти в молодом государстве. Не выносил феодальные пережитки, например браки не по любви, а по договору между родителями. Не выносил тиранию богатых. А еще не выносил даже двух часов физического труда. Но тогда как он справлялся в горах, где замерзали насмерть, умирали от голода, погибали от пуль? Наверное, держаться ему помогали идейные убеждения. Либо знание беспощадной правды о том, что внизу его ждала только смерть.
Пока я бесстрастно анализировала отца, он допивал
сочжу
, дочитывал статью, тяжело поднимался и возвращался к непривычной работе. Выпивка для него была обезболивающим, благодаря которому он продолжал трудиться. Каждый день он вливал в себя три бутылки, но никто не назвал бы его алкоголиком, не назвал бы даже любителем выпить. Алкоголиком был мой дядя, отдававший спиртному душу. Отец же был Трехсекундником, потреблявшим вино как лекарство.
– Ты знала, что твой отец любил и
сочжу
, и женщин? – подмигнув, спросил Пак Тонсик.
Ему как будто было известно что-то такое, о чем я не имела понятия. Ну, разумеется, мужские секреты. Мне захотелось вытащить отсюда отца, как я вытащила его из «Хадона», только здесь был не питейный дом. Я ограничилась ледяным молчанием. Конечно же, толстокожий Пак Тонсик ничего не понял. Он обменялся красноречивым взглядом со старухой, которая, по-видимому, тоже была в курсе.
Помолчав, старуха сказала:
– Твой отец любил
сочжу
, на пиво и не смотрел. Не понимал он питьё носатых
[27]
[Так в Корее в прежние времена называли европейцев и американцев.]
. Как-то принес бутылку ихнего виски да обменял на
сочжу
. Как бишь оно называлось?.. Его еще пил президент Пак Чонхи…
Обменянную на
сочжу
бутылку виски «Чивас Ригал» восемнадцатилетней выдержки подарила отцу я. Мне было обидно за него, так любившего спиртное, но в жизни не пробовавшего ничего лучше
сочжу
и
макколи
, и потому я, страстный поклонник виски, целый месяц, глотая слюни, хранила бутылку, чтобы вручить отцу. А отец обменял виски на
сочжу
, даже не попробовав. У меня случилась истерика, я накричала на него, сказав, что куплю ему хоть ящик его глупого
сочжу
, пусть только перестанет вести себя как нищий и пробует то, что я ему привожу. Отец вдруг разозлился не хуже меня.
– Да не один ли хер, где сделали пойло?! По-твоему, у них его золотом посыпают?!
Не знаю насчет золота, но я, долгие годы едва переносившая алкоголь, после тридцати вдруг полюбила виски. Через силу я еще могла выпить
сочжу
, но на
макколи
даже и не смотрела, потому что на первом курсе после двух чашек мне начисто отшибло память о вечере. От одного запаха крепкого китайского алкоголя меня начинало мутить, а от стакана холодного пива была гарантирована диарея. Первый раз я выпила виски на новоселье у друга. Обволакивающий горло напиток с дубовым привкусом вызвал настоящий восторг. Если бы не довелось попробовать виски, я бы всю жизнь так и думала, что спиртное не для меня. Преграды преодолевают по-разному. Мой отец по-прежнему выступал против ограничений, существовавших и до, и после Освобождения, а тем временем общество одним махом оставило все ограничения позади.
– Вот попробуй и скажи, есть там золото или нет!
– Ну, разошлась! Было бы из-за чего!
Отец резко поднялся с места и встал во весь рост, как делал только в приступе гнева.
Через несколько лет, получив в подарок от бывшего студента, устроившегося на хорошее место, дорогущий «Роял Салют» тридцатидвухлетней выдержки, пить который мне еще не доводилось, я сделала новую попытку. Бережно упаковав бутылку, чтобы не разбилась в дороге, я отправила ее специальной доставкой отцу. Его реакция ошеломила бы кого угодно.
– Ты что за пойло прислала? Здесь такого никто не видал. Даже не меняют на
сочжу
.
Обменять «Роял Салют» тридцатидвухлетней выдержки на ящик
сочжу