Страница 14 из 53
– Так ты сражалась, чтобы тебе одной хорошо жилось? Ради этого лезла под пули?
Как и в тот вечер, когда отец привел уличную торговку, от его слов в маме что-то переменилось, и она перестала плакать. О долге она больше не заговаривала. В свои семьдесят с лишним лет отец нанялся на каштановую ферму и выплачивал долг, возвращая по несколько сотен тысяч вон в год. Он не успел выплатить и половины, так что опасения матери о наследственном долге, похоже, сбывались. Интересно, прольет ли сбежавшая дальняя родственница, чье лицо я даже не помнила, хоть одну искреннюю слезу в память о человеке, в семьдесят с лишним лет добровольно платившем по ее обязательствам? Я, в отличие от отца не доверявшая людям, не стала бы на это рассчитывать. Мне проще было поверить, что она ест мясо три раза в день, тогда как мой исхудавший отец обедал крестьянским супом из сушеной редечной ботвы.
Я все смотрела на конверт с остатком от двухсот тысяч вон. Бутылка
сочжу
и пачка «Эссе», четыре тысячи вон в день – вот и все, что требовалось отцу, платившему миллионы за родственницу. Только вчерашняя сумма была больше. 30 апреля, целых девять с половиной тысяч вон. В последний день своей жизни отец поужинал вместе с кем-то, истратив восемь тысяч вон на двоих. Скорее всего, ел
твенчжанчигэ
с Паком. Наверняка Пак, кое-как сводивший концы с концами на пенсию, пытался отговорить отца, но тот, даже с деменцией не утративший полностью своих принципов, категорично достал купюру в десять тысяч вон. Теперь я все понимала про безнадежность.
* * *
Тумана на дороге как не бывало. Это произошло так внезапно, что можно было засомневаться, не привиделась ли мне молочная пелена, висевшая всего минуту назад. Из-за того ли, что после тумана осталась влага, солнечное утро казалось особенно ярким. На асфальтовой дороге, о которую дробились солнечные лучи, появились двое. Пак Хану и сгорбленная старушка – должно быть, бывшая одноклассница и завсегдатай «Тридцати пяти», о которой я слышала. По-видимому, Пак встретил ее на полпути и вернулся за компанию.
Гостья спокойно опустила конверт в ящик для пожертвований, а потом совершила поклоны. Мама, после встречи с Хваном продолжавшая лить слезы и вконец обессилевшая, находилась в комнате отдыха. Я собиралась держать ее там как можно дольше: если бы она со своей больной спиной кланялась каждому гостю, одни похороны могли продолжиться вторыми. Вместо мамы кланялась я. Кроме меня было некому: чудодейственный отвар доктора оживил сперматозоиды отца только на короткое время.
Старуха взяла мою ладонь в загрубевшие руки. Люди, окончившие школу в ее юные годы, становились интеллектуалами, но по рукам старухи нельзя было этого сказать: они были грубее, чем у мамы, когда та работала в поле. Тяготило, что гостья схватила меня за руку без разрешения. Подумав, сколько людей поступят сегодня так же, я почувствовала неприятное головокружение. Захотелось пометить свою территорию, как делают псы.
– Не зря прозвали его Трехсекундником – и глазом не успели моргнуть, а его уже нет.
Трехсекундник?
Возраст возрастом, а старуха сразу почувствовала мое замешательство.
– Он выпивал полный стакан
сочжу
за три секунды, вот и получил прозвище. Как зайдет в лавку, даже и не присядет: холодильник откроет, стакан нальет и – хлоп! – одним залпом.
Стоявший рядом Пак Хану покивал, подтверждая ее слова, и сообщил:
– Это хозяйка питейной лавки возле часовой мастерской. Встретились на дороге, она и попросила дойти вместе с ней – мол, одной неудобно.
В питейной лавке у часовой мастерской стояли два круглых цементных стола, за которыми стариков поили
сочжу
и кормили самой простой едой. Хорошо, что мама в комнате отдыха: она не любила женщин, работавших в таких заведениях. А все из-за меня.
Когда я была совсем маленькой, отец повсюду водил меня с собой. В рыночные дни мне случалось бывать с ним в питейном доме у перекрестка пяти дорог. Это была небольшая лавчонка без вывески, но все называли ее «Хадон», потому что оттуда была родом хозяйка
[24]
[Уезд Хадон находится в провинции Кёнсан-Намдо, соседней с провинцией Чолла-Намдо.]
. Отец с друзьями выпивал там посреди дня, ничем не закусывая. Он сажал меня на колени и то приподнимал, то опускал ноги, так что мне казалось, будто я еду, подскакивая на кочках. Мне было там весело. Восседая на коленях отца, я с удовольствием уплетала сладости, которыми угощала меня хозяйка, и то и дело влезала в разговоры взрослых, чтобы высказать свое веское детское мнение – например о ценах на перец.
И вот однажды дородная хозяйка питейного дома, с самого нашего прихода сильнее обычного вертевшая широченным задом, вдруг обратилась к отцу каким-то писклявым, не похожим на ее обычный, голосом:
– Я уж думала, больше и не загляните, забыли меня совсем.
– Скажешь тоже! Как забыть о хадонских булочках? – довольно ответил отец и похлопал ее по заду.
Я тут же соскочила с его коленей и вцепилась ему в руку. Четырехлетней я была так упряма, что отцу пришлось пойти за мной, даже не допив
сочжу
. Пока мы шли к выходу, я испепеляла хозяйку ненавидящим взглядом. С тех пор, когда я была рядом, отец не мог даже взглянуть в сторону того питейного дома.
Хоть мне было всего четыре года, поведение отца потрясло меня, и я боялась рассказать маме, что он похлопал по заду хадонскую тетку. Рассказал ей об этом сам отец – для него, похоже, в произошедшем не было ничего особенного. Мама потом нет-нет и могла спросить, когда отец собирался пройтись до уездного центра: «Опять идешь потрепать хадонскую задницу?» Она просто подпускала шпильку, но я всякий раз искренне гневалась, вцеплялась отцу в штанины и не давала уйти. В той лавке я больше никогда не была. Это не значит, что там не был и мой отец, – он просто перестал брать меня с собой в питейные заведения.
Тот случай надолго врезался в память. Тогда я увидела незнакомого мне отца – на миг переставшего быть революционером и превратившегося в типичного мужика с типичным мужским поведением. Даже став старше, я намеренно отводила взгляд, когда проходила мимо «Хадона». Конечно же, таким образом я отстранялась не от питейного дома, а от присущего мужчинам влечения, которое – точно я не была уверена – могло таиться даже в великом революционере. В то время отец уже находился в тюрьме, и я думала о нем как о великом революционере, рисковавшем жизнью ради справедливости. Правильнее сказать, была вынуждена так думать. Иначе мне пришлось бы от него отвернуться.