Страница 12 из 53
– Санук, ты ведь понимаешь, что такое безнадежность?
Отец молчал, а Пак Хану еще долго лил слезы. «Как будто все выпитое
сочжу
выходило слезами», – поведал отец, впервые в жизни напившийся так, что еле шел, тяжело опираясь на мои плечи. Это было зимой, за год до окончания школы. Я не могла понять, что конкретно имел в виду человек, живший с чувством вины за возможное убийство родных, но его слова отпечатались в восприимчивой юной душе, и я время от времени вспоминала тот вечер. Я до сих пор не уверена, почему Пак заговорил о безнадежности, но точно знаю, что безнадежная жизнь друга моего отца, с которым я никогда не встречалась, затронула и мою собственную: так рябь пробегает по гладкому лику озера.
Я не знала, что любит Пак, а потому принесла и поставила на стол по бутылке воды, лимонада и кока-колы. Гость налил себе воды, но держал стакан в руке, не отпивая.
– Я приду еще раз попозже. Пока никому не сказал. Сообщу и… вернусь.
От паузы между словами у меня заныло в груди. Возможно, за этой короткой заминкой скрывалось сильнейшее чувство, которое испытывал влачивший безнадежную жизнь Пак Хану к моему отцу. Ходил ли он сегодня поутру за газетой? Без друга, с которым он столько лет хохмил на рассвете, ему только и оставалось, что взять газету и отправиться восвояси. Внезапно мне захотелось узнать, почему Пак Хану всю жизнь выписывал только «
Чосон ильбо
», правда ли хотел читать только ее, или так было безопаснее.
Вместо того чтобы спросить, я молча проводила Пака к выходу. Он махнул мне рукой на прощание, но вдруг остановился и вытащил конверт из внутреннего кармана.
– Чуть не забыл. Я же пришел, чтобы передать это. Вроде в своем уме, а то и дело что-нибудь да вылетает из головы.
Мне было неловко принимать деньги
[23]
[В Корее церемония прощания с покойным включает передачу семье денежной суммы в конверте в знак соболезнования и поддержки. Жертвуют только купюры, от тридцати тысяч вон. На конверте написано имя дарителя.]
. Пак сам вложил мне в руку конверт и ушел. Оказываясь на похоронах, я всякий раз ломала голову, сколько нужно пожертвовать, какая сумма правильно отразит отношения с покойным. Я осторожно вызнавала, сколько кладут в конверт другие, и, если с покойным меня мало что связывало, давала столько же, если отношения были чуть более дружескими, добавляла немного сверху, а если это был кто-то близкий, жертвовала приличную сумму, чтобы меня не забыли. Как только Пак Хану скрылся из виду, я заглянула в конверт – мне не терпелось узнать, во сколько Пак оценил дружбу с отцом. Из конверта выкатилась монетка в пятьсот вон. Оказалось, Пак передал отнюдь не пожертвование.
Всего там было сто семьдесят тысяч пятьсот вон и записка мелкими буквами.
25 апреля – 4000 вон (бутылка сочжу, пачка «Эссе»)
.
26 апреля – 4000 вон (бутылка сочжу, пачка «Эссе»)
.
27 апреля – 4000 вон (бутылка сочжу, пачка «Эссе»)
.
28 апреля – 4000 вон (бутылка сочжу, пачка «Эссе»)
.
29 апреля – 4000 вон (бутылка сочжу, пачка «Эссе»)
.
30 апреля – 9500 вон (еда: 4000 × 2 = 8000, бутылка сочжу – 1,500)
.
Список расходов и остаток от двухсот тысяч вон, которые неделю назад я перевела для отца.
* * *
24 апреля, то есть неделю назад, мне позвонил отец. Он делал это исключительно редко, не насчиталось бы и десятка раз. Последние три случились в течение года, после того как ему объявили диагноз. Отец всегда говорил прямо, и развивающееся слабоумие в этом смысле на него не влияло.
О его недуге я догадалась около года назад, когда он позвонил после долгого перерыва и, стоило мне взять трубку, задал необычный вопрос:
– Ты в порядке?
– Почему ты спрашиваешь? – осторожно поинтересовалась я.
– Хочу знать, все ли у тебя хорошо.
– Да, все хорошо.
Даже если бы это было не так, я не могла представить другого ответа. Так уж меня воспитали родители-коммунисты. Если я спотыкалась о камень и падала, они не бросались ко мне, чтобы поднять. Даже если я разбивала колено в кровь, лица их не менялись. Мне не оставалось ничего, кроме как вопить и подниматься самостоятельно. Постепенно я отучилась показывать, что мне тяжело. И никогда больше не плакала. Настоящая дочь партизана.
– Можешь прислать денег?
Раньше отец никогда не просил у меня денег. Еще не зная о его болезни, я поняла, что с отцом что-то не так. Он скорее откусил бы язык и умер, чем обратился ко мне с такой просьбой. Когда некоторое время спустя мама все рассказала, я уже была готова услышать горькую правду.
– Сколько?
Я надеялась, что сумма будет не больше двадцати или тридцати миллионов вон. Тогда я смогла бы собрать деньги, продав свою однокомнатную квартирку. Любая дочь сделала бы для родителей то же самое.
Однако отец сказал:
– Я нашел бы, как потратить тридцать тысяч вон.
Возможно, он назвал такую сумму потому, что в жизни не тратил больше денег зараз. А может, несмотря на болезнь, боялся меня обременить. Первый раз в жизни он попросил у меня денег. Ничтожные тридцать тысяч. Ничтожные тридцать тысяч вон заставили его изменить железному принципу никогда не быть в долгу даже у своей дочери. Такой была достойная жалости жизнь старого революционера. Я отправила ему триста тысяч. Такой была достойная жалости жизнь дочери старого революционера, не имевшей ни постоянной работы, ни повода считать себя лучше отца.
На следующий день позвонила мама.
– Признайся, ты деньги прислала?
Заботясь о том, чтобы никто не прознал о слабоумии отца, мать пристально следила за всем, что он делал, и еще чаще, чем раньше, проверяла его карманы. Так она обнаружила кошелек с колоссальной суммой в двести девяносто семь тысяч пятьсот вон. Отец сказал, что занял деньги у Пака, но у мамы было сверхъестественное чутье, она не поверила и позвонила мне. Я и подавно не смогла бы ее обмануть, а потому повинилась сразу.
– Да.
– Ари, твой отец – больше не твой отец. Он с головой не в ладах. Напугал тебя, когда клянчил деньги? Не вздумай еще отправлять! Он ведь спускает твои кровные на пьянки и сигареты. Вот какой он теперь, твой окаянный отец.
Всего несколько лет назад отец работал управляющим в первой в уездном центре Куре многоквартирной высотке. Его смены длились по двадцать четыре часа: сутки на службе, сутки дома. В месяц он зарабатывал пятьсот тысяч вон. Даже я, считавшая, что зарабатываю меньше разъездного торговца, получала значительно больше отца.