Страница 10 из 53
Днем я сходила в дом старосты и внимательно просмотрела «
Чосон ильбо
». В короткой новости сообщалось: «15 июля известная американская тележурналистка Кристин Чаббак совершила самоубийство в прямом эфире. Она выстрелила себе в голову из револьвера».
Чаббак превратилась в Пабак, а Пабак – в Пёрл Бак. Не знаю, каким именем назвал ее дядя, пересказывая новость безграмотному Хану, но он придумал, что Чаббак писательница, а Хан за ним повторил. Так кто же виноват в недоразумении, ставшем причиной ругани на рассвете? В свои девять лет я не могла решить эту задачку и лишь хмуро смотрела на газету. Вот такими были отношения братьев.
Это не единственный случай. Дядя прилежно читал газеты, но часто неправильно понимал или чересчур вольно трактовал написанное, а когда попадал из-за этого впросак, считал, что виноват мой отец. Став постарше, я, в хладнокровии не уступавшая отцу, рассудила, что только неудачники винят в своих несчастьях других, и с тех пор относилась к дядиным жалобам так же серьезно, как к кудахтанью кур. Пусть мы и были кровными родственниками, я видела в нем распоследнего лузера, что дни напролет хлещет спиртное и перекладывает вину на чужие плечи.
Если рассказывать о том, как дядя работал, то после пьянки он просыпался, когда солнце было уже высоко. Съев завтрак, оставленный женой, он собирался в поле медленнее старого быка, ведомого на убой. Первым делом он брал не серп и не лопату, а доставал из ящика во дворе полдесятка бутылок
сочжу
. Это был его хлеб на день. Дотащившись до поля, он прикидывал, сколько сегодня сделает, и раскладывал бутылки на одной или двух межах. К тому времени тетя, работавшая на рисовом поле наравне с мужчинами, уже успевала основательно взмокнуть. Дядя же обрывал красный перец либо срезал листья периллы, видя перед собой единственную цель: поскорее добраться до очередной бутылки. Когда выпивалась последняя, рабочий день дяди заканчивался, даже если остальные сельчане продолжали трудиться. Возвратившись с поля домой, дядя начинал жить по-настоящему, то есть присасывался к бутылке, пока алкоголь не вырубал его. Странно, но дядя почти никогда не буянил, просто напивался и засыпал. Лишь изредка он затевал ссору с отцом, и только с отцом. Никого другого дядя не трогал – ни пьяный, ни трезвый.
Его обвинения мало чем отличались одно от другого. Он послушал отца и посадил батат, но урожай не удался, и все в таком духе. При этом с отцом он почти не разговаривал и тем более не слушал его советов. Просто отец убедил соседей сажать батат, а дядя последовал их примеру. Если бы все получилось, дядя считал бы это своей заслугой, но раз не получилось, то виноват был, конечно, отец.
Вспоминая прошлое, я, казалось, начала понимать молчание в трубке. Отец действовал на дядю как узда на коня, но теперь узды больше не было. Как дяде жить дальше? Должно быть, прямо сейчас он заливал
сочжу
в пустой желудок. Страшно почти в семьдесят лет оказаться в мире, где нет старшего брата и некого больше винить. Я не знала, сможет ли дядя побороть страх и дойти до похоронного дома. Посмотрев на траурную фотографию, я подумала, что, если дядя и не придет, все равно будет весь день вспоминать моего отца – неподвижно сидевшего на веранде и безучастно терпевшего злые нападки брата – и успокаивать с помощью
сочжу
душевную боль, о происхождении которой я мало что знала. Отец, разумеется, делал вид, что это его не касается, и равнодушно смотрел мимо меня: «Это его заботы, что я могу сказать?» «Верно, это его заботы, – мысленно ответила я. – Но разве люди не стремятся понять, что происходит с другими? Ты не должен был притворяться, что проблемы не существует, – ты должен был смотреть правде в глаза». Теперь я желала от всей души, чтобы дядя не приходил, чтобы напился и повалился без чувств, как в тот летний день 1974 года.
* * *
Плотный туман окутывал горы. Я знала, что, когда солнце поднимется выше, из тумана проступит пик Ногодан. Мой отец всегда вставал до четырех утра и в самый темный час перед рассветом выкуривал сигарету на веранде. При свете дня горный хребет и пик Ногодан были видны как на ладони, но мой отец вглядывался в непроницаемую черноту. Мне вспомнилось, как я смотрю на его узкую спину, на струйки белого дыма на веранде, где даже не зажжен свет. Эта картина мне казалась трагичной, как и вся жизнь отца, однако для него, скорее всего, в утреннем ритуале не было ничего особенного, и никакие чувства не отражались на его лице.
Таким я его и помню. Бабушка, родившаяся на два года раньше Ю Квансун
[15]
[Известная активистка движения за независимость Кореи от Японии. Родилась в 1902 году, скончалась от пыток в 1920-м в возрасте семнадцати лет.]
, скончалась в 1991 году. И шагая в похоронной процессии, и разбирая вещи покойной матери, и даже случайно увидев среди ее вещей фотографию, сделанную на выпускном в начальной школе и бережно завернутую в лоскут ткани, отец оставался спокойным, будто умерла не его мать, а едва знакомая старуха, жившая по соседству.
В юности отец был свидетелем многих и многих смертей. Однажды он рассказал, как вернулся в укрытие с добытой провизией и обнаружил обезглавленные трупы своих товарищей. Говорил он об этом спокойно, и глаза его, как обычно, смотрели непонятно куда. Милан Кундера писал, что человек смолоду лелеет мысль о бессмертии, то есть мечтает остаться в памяти потомков
[16]
[Милан Кундера. Бессмертие. Пер. Н. Шульгина.]
. Но отец полагал, что человек должен быть готов к забвению после смерти и что единственным оружием человека против забвения является не личное бессмертие, а исторический прогресс.
День трудящихся, утро после кончины человека, защищавшего горы и отдавшего им свою молодость, горный массив Чирисан встречал со свойственными ему спокойствием и величием. Было семь часов. Родные из Паннэголь просыпались рано, и многие уже трудились на рисовых полях. Я не знала, когда лучше всего им позвонить. Извещать о смерти с утра казалось невежливым.
Туман рассеивался, и на двухполосной асфальтированной дороге, проложенной по берегу речушки Сосичхон, появился неясный силуэт. Через минуту я поняла, что это старик возрастом, должно быть, как мой отец. Кроме дяди, я никому не успела сказать о смерти отца, но старик явно направлялся к похоронному дому. Таким уж был наш Куре
[17]
[Куре – название уезда и одновременно название уездного центра. В романе в основном имеется в виду второе.]