Страница 9 из 53
Я помнила наизусть всего несколько телефонных номеров. К счастью, дядин домашний номер, не менявшийся более двадцати лет, был в их числе, хотя мы и не созванивались долгое время. Помнить его помогало и то, что дядин номер отличался от нашего прежнего всего на одну последнюю цифру. Была половина седьмого утра. Тетя, должно быть, отправилась в поле, а дядя, скорее всего, еще спал. Но я подумала, что он вряд ли рассердится, если разбудить его с сообщением о смерти кровного брата. Вопреки ожиданиям, дядя ответил после первого же гудка, определенно не спросонья и не с похмелья – голос его был чистым и звучным.
– Это Ари. Отец скончался сегодня в час ночи.
В трубке молчали. В последний год у отца развивалась деменция, но болезнь была в ранней стадии, и никто не подумал бы, что он скоро умрет. Однако дядя не спрашивал, из-за чего наступила смерть.
Как только я сказала, где проходит прощание, он повесил трубку. Каково это, услышать, что твой заклятый враг мертв? Было время, когда мне казалось, что весь мир настроен против меня, было время, когда я ненавидела любую идеологию, но мои чувства не распространялись на конкретных людей, и потому я не представляла, что сейчас чувствует дядя.
Он всю жизнь враждебно относился к отцу. Винил его даже в том, что не смог окончить начальную школу, хотя помешал ему не лично отец. После восстания
Ёсун
, когда мятежные солдаты 14-го полка рассеялись по горам Чирисан, правительство эвакуировало все близлежащие деревни, опасаясь, что крестьяне станут помогать партизанам и снабжать их продуктами. Дяде пришлось покинуть дом вовсе не из-за того, что он был родственником коммуниста. Его вынудили бросить школу и мыкаться по родственникам, потому что такие были времена, и в этом нет вины моего отца. Однако дядя упорно считал его ответственным за все несчастья семьи, включая смерть деда от рук солдат.
Когда после тюрьмы отец вернулся в горную деревушку Паннэголь
[13]
[Также название узкой горной долины, где расположена деревня.]
, дядя его избегал. Если случалось узнать, что бабушка приносила отцу кукурузу или батат, которые отец не выращивал, дядя хватался за бутылку и напивался вдрызг. Бабушка не хотела расстраивать младшего сына, но беспокоилась и о среднем, ведь тот подавал самые большие надежды, а потом почти не вылезал из тюрьмы. Чтобы хоть как-нибудь позаботиться о последнем, она пробиралась в наш дом, словно мышка, когда дядя надолго уходил на рынок или отключался после очередных возлияний. Сколько я себя помнила, бабушка горбилась из-за больной спины. Не могла она и носить на спине тяжести, а потому придумала хитрость: большую плетеную сумку крепко привязывала веревкой к поясу и так шла к нашему дому. Оказавшись у нас, она тут же садилась на пол, даже не отвязав сумку, смеялась, обнажая беззубые десны, и гладила меня по голове. Она приносила не только батат и кукурузу, но и сорго, и просо, и картофель, а иногда даже улиток и скороспелый рис. Смех бабушки раздражал отца.
– Ты зачем опять здесь? А ну как Санхо прознает? Я же просил не ходить!
– Как зачем? Накормить дорогого сынка.
Больше не обращая внимания на отца, она продолжала смеяться и гладить меня по голове. Такой я ее и запомнила – все время смеющейся. А дядю – вечно сердитым. Несколько раз он прибегал к нам домой и устраивал грубый скандал.
Летом 1974 года, должно быть, во время летних каникул, выдался такой жаркий день, что я обливалась потом, несмотря на врученный мне мамой веер. В конце концов, одуревшие от жары, мы взяли с собой несколько вареных картофелин и всей семьей отправились к мосту через речку. Вода в речке, как в ручье, бежала быстро, не успевая нагреться, под мостом всегда царила прохлада, и мы надеялись передохнуть. Там уже собралась вся округа. Благодаря бабушке, которая пришла к речке раньше, нам удалось занять неплохое местечко, куда не попадали солнечные лучи. Хотя в те времена мужчинам доставалось все лучшее, тень они специально оставили для женщин и детей. Один из сельчан по фамилии Хан сидел на границе света и тени, жертвуя ноги солнцу.
Не переставая обмахиваться веером, он сказал:
– Видно, в Америке тоже пе́кло.
Отец, стаскивавший одежду, чтобы окунуться в воду, обернулся, пытаясь понять, о чем говорит Хан.
– Не слыхал? Эта писательница американская… Пабак или как ее там. Застрелилась прям перед камерой. Не иначе как от жары свихнулась.
Отец, не терпевший ошибок, мгновенно понял, о ком идет речь.
– Что ты несешь? Пёрл Бак умерла в прошлом году от старости.
– Пабак, не Пабак – мне-то откуда знать? Это Санхо читал, – ответил Хан, кивая на дядю.
Сейчас трудно поверить, что деревенские простаки могли спорить о смерти Пёрл Бак. Чем не романтика прошлого? Мой дядя, сидевший рядом с бабушкой и жевавший картофелину, вскинул голову. Хотя он находился в тени, его лицо блестело, как опрысканный дустом лист.
– В сегодняшней «
Чосон ильбо
»
[14]
[Ежедневная газета, отражающая правые взгляды. Выходит с перерывами с 1920 года.]
написали, – буркнул он.
В те дни почту доставлял рассыльный на велосипеде, и «сегодняшняя» газета всегда была вчерашней.
Отец шумно вошел в воду и, не подумав, бросил:
– Видно, ты не так прочитал.
Ловил рыбу отец не лучше, чем его шестилетний племянник, а потому, кое-как закинув сеть, принялся играть в водные игры с мальчиком. Я же с тревогой наблюдала, как дядя раздраженно кусает губы. Скоро он отбросил недоеденную картофелину, встал и быстрым шагом направился к дому. Я была еще маленькой, а потому решила, что дядя расстроился из-за своей ошибки.
На рассвете следующего дня я проснулась от громких криков на улице и выглянула за дверь. Скрестив ноги, отец неподвижно сидел на полу веранды, точно каменное изваяние. Пьяный дядя, шатаясь, расхаживал по двору, размахивал руками и орал на отца.
– Нашелся умник! Всю семью загубил! Семью загубил, мою жизнь загубил! Тебе бы помалкивать, а не умничать! Да кем ты себя возомнил? Тоже мне герой, нормального человека дураком выставил! Вот так потеха! Родного брата дураком выставил и спит себе как ни в чем не бывало!
Дядя держал открытую бутылку
сочжу
, и всякий раз, как он взмахивал рукой,
сочжу
выплескивалось на землю. Внезапно в наш маленький двор пролились первые лучи солнца. Брызги
сочжу
засияли, от бутылки отскочили солнечные зайчики – искры света окружили пьяного дядю. И, будто сраженный светом, дядя в последний раз покачнулся и плашмя упал на спину.