Белые розы Равенсберга

. Узурпатор Манфред поплатился за свои королевские амбиции на поле боя у Беневенто, тогда как Капетинг удержал сицилианскую корону, а юного Конрадина с его спутниками бросил в узилище. Среди сопровождающих находился и один Равенсберг, он сумел избежать заключения, бесславно покинув своего несчастного господина после катастрофы при Тальякоццо и перейдя на сторону Карла Анжуйского. Да, хронист сообщает, что тот Энцио фон Равенсберг командовал ландскнехтами, окружавшими место кровавой расправы, когда светлейшая голова Конрадина упала на эшафот на площади Меркато в Неаполе. Тоска по дому, а возможно, и муки совести заставили Энцио фон Равенсберга вернуться в Швабию, но еще раньше туда дошли слухи о его позорном предательстве. Родня, глубоко возмущенная изменой немца, отказала ему в гостеприимстве, а император подверг предателя и отщепенца изгнанию и велел изменить герб таким образом, чтобы вместо серебристого фона щит был теперь окрашен кроваво-красным, символизируя кровь Конрадина фон Гогенштауфена, тогда как красные розы впредь на этом фоне должны были стать белыми – от стыда. Роду предписывалось носить такой щит до той поры, пока один из Равенсбергов собственной кровью не искупит предательство последнего Гогенштауфена, и только когда кровь кого-то из Равенсбергов прольется, щит очистится и снова станет белым, а розы вновь окрасятся в пурпур. Оказавшийся вне закона преступник долго скитался по свету, лишенный друзей и покоя, но не нашлось ни меча, ни алебарды, которые пролили бы его кровь. Женатый на одной франкской даме, которая настолько его любила, что последовала за ним в изгнание, несмотря ни на что, он умер в собственной постели вполне бюргерской смертью, неотрывно глядя на щит с «побелевшими от стыда» розами. «Я так хотел бы, – вскричал он, умирая, – чтобы вы, белые розы Равенсберга, стали вестниками смерти и объявляли Равенсбергам, когда приходит время умирать, чтобы они были готовы предстать перед Судией. Белые розы – вы будете розами смерти, пока кровь Равенсберга не искупит позора!..» Вот так и возникла легенда о белых розах Равенсберга, – заключил профессор. – Однако, – немного поколебавшись, продолжил он, – самое странное, что в течение веков с тринадцатого столетия до наших дней ни один Равенсберг не умер иначе, чем дома, в собственной постели. Они имели немало заслуг в войнах всех времен, но ни один Равенсберг не пал на поле боя, и белые розы остаются белыми уже шесть столетий. Только последний носитель этого имени…

– Ну так что с последним носителем этого имени? – напряженно спросила Зигрид, когда профессор внезапно замолчал.

– Никто из вас не приходится родней Равенсбергам по крови или посредством брачных связей? – спросил ученый осторожно.

– Никто! – воскликнула Зигрид, абсолютно уверенная в своей правоте, и это «никто» успокоило мадам Кризопрас, которой вдруг начало казаться, что это имя каким-то образом связано с Эрленштайнами.

– Что ж, хорошо, – сказал профессор. – И только последний Равенсберг, последний представитель этого древнего рода, вновь окрасил белые розы своей кровью – они стали красными. Он умер от револьверного выстрела прямо в сердце.

– Самоубийство? – заинтересованно спросил Спини.

– Нет, убийство, – ответил, чуть помедлив, доктор Глаухау. – Смертельный выстрел совершила его собственная молодая красавица-жена.

– Какой ужас! – воскликнула Ирис, побледнев, и мадам Кризопрас снова показалось, как будто много-много лет назад подобный случай произошел у Эрленштайнов. Не тогда ли, когда она с покойным Кризопрасом жила в Крыму, где он, по причине своего здоровья, проводил большую часть года, до нее дошла какая-то история в этом духе?..

– О, помню, я находил этот случай в одной старой газете, – воскликнул Спини, оседлавший любимого конька – свой труд «Демон в женщине». – Возможно, вы помните, князь Хохвальд, я об этом рассказывал. Но в том случайно обнаруженном обрывке старой газеты описывались только начало и середина истории, но отсутствовали результаты суда. Как то дело закончилось? Каков был приговор? Считаю, показания свидетелей выглядели уничтожающими, тогда как обвиняемая все упорно отрицала и представляла смерть своего супруга как самоубийство.

– Суд признал обвиняемую виновной и приговорил ее к смерти, – сказал профессор.

– И уж наверняка убийцу помиловали – приговорили к пожизненному заключению! – воскликнула Зигрид. – Хороша милость – я назвала бы ее дьявольской, адовой мукой. Представьте себе такую жизнь, и смерть покажется вам избавлением!

– Но ведь, милостивейшая госпожа, при таком взгляде нас нельзя считать христианами, – возразил профессор. – Сама жизнь – это милость, милость Божия, и если жизнь, которую человеческое правосудие готово прервать, продлевается силой абсолютной королевской власти, то это происходит лишь для того, чтоб у грешника было время раскаяться на земле. Впрочем, в том случае король своим правом на помилование не воспользовался, так как допросы открыли в натуре фрау фон Равенсберг такие бездны, которые потребовали искупления перед лицом мира. Ей отрубили голову в тюрьме.

Молчание воцарилось после этих слов. Вдали, над морем, зарницы сверкали все сильнее и клубящиеся массы облаков почти скрыли бледный серп луны.

– Вы сказали, это был последний Равенсберг, – первым заговорил Спини. – После него потомков не осталось?

– Насколько мне известно, только маленькая дочь, которая скончалась на первом году жизни.

– А из какой семьи происходила казненная?

Профессор задумчиво покачал головой.

– Хм, да… Она была из знатного северного дома. Минутку, я вот-вот вспомню! Эта… эта…

– Контесса Эрленштайн! – громко перебил его князь Хохвальд, вынимая из нагрудного кармана своего сюртука и протягивая Зигрид конверт. – Я нашел для тебя в почте письмо и забыл передать его тебе перед застольем…

– Так точно – контесса Эрленштайн, – громко повторил профессор, тогда как Зигрид в тусклом свете пыталась разобрать почтовый штемпель на письме. Ошеломленная, подняла она глаза, когда снова раздалось ее имя.

– Господин профессор? – произнесла она вопрошающе.

Маленький ученый на мгновение потерял дар речи, ибо отнюдь не являлся тугодумом и мигом осознал возникшую связь, только сейчас узнав девичью фамилию хозяйки дома.

– Да, – быстро нашелся он, – это была, так сказать, ботаническая путаница. Я думал про Ульменштайн

[180]