Страница 60 из 129
На следующее утро, после того как они вдвоем позавтракали в кабинете князя, Хохвальд отдал молодой жене письмо графа Эрленштайна, которое до сих пор хранил у себя. Но пока она нерешительно держала его в руке, князя позвали, и ему пришлось отлучиться в контору по важным арендным делам.
Еще некоторое время, после того как он ушел, Ирис нерешительно посидела в его кабинете с так и не вскрытым письмом, затем поднялась и вошла в расположенную рядом библиотеку – большой продолговатый зал с расписными окнами и цилиндрическим сводом с кессонами.
Стены помещения доверху были заполнены книжными полками, на половине высоты по кругу шла дубовая резная галерея, на которую вела винтовая лестница. Ценные старые гобелены в качестве портьер прикрывали двери, в центре зала располагались глобусы Земли и небесной сферы и внушительный стол для чтения, обтянутый зеленым марокеном
[159]
[Марокен – сорт тисненого сафьяна, тонкой окрашенной кожи (первоначально обозначало место производства материала – Марракеш).]
, в окружении дюжины удобных, обитых тем же материалом кресел – все это в равной степени принадлежало давно минувшим временам.
Ирис положила письмо на стол, открыла изукрашенное гербами и орнаментами окно, чтобы впустить поток восхитительного, наполненного ароматом роз утреннего летнего воздуха, а затем подошла к одной из книжных полок, закрытой и завешанной антикварными коврами, где хранились рукописи на папирусе и пергаменте, сокровища майората – древние Библии и миссалы
[160]
[Миссал (от лат. Missale) – главная богослужебная книга в Римско-католической церкви, содержащая запись мессы и сопутствующие тексты.]
, которые терпеливые монахи переписывали и украшали художественными инициалами и миниатюрами в стародавние времена, еще до изобретения Гутенберга. Но Ирис искала не памятники старого христианского искусства – она вытянула из темного угла этой сокровищницы в библиотеке Хохвальда тот самый сундучок, еще нетронутое наследие, ее собственность, обладание которой не доставляло ей ни малейшей радости.
Она поставила шкатулку на стол и опустилась в кресло, устремив взгляд на продолговатый предмет, из-за черной бархатной обивки и старой искусной серебряной оковки напоминавший гроб. И пока Ирис так сидела, она вновь ощутила, как по телу разливается оцепенение, которое однажды ей уже довелось испытать. Оно поднималось вверх, от ног, и лишало ее способности двигаться, а сердце ее в груди билось так неровно, так громко, что ей приходилось прислушиваться к этому молоточку, будто он мог ей что-то открыть и рассказать. Чувства, слух, зрение и мысль постепенно замерли в ней, только сердце продолжало стучать, громко, необъяснимо…
Не вывела ее из онемения и тихо отворившаяся дверь: ощущая лишь странно колотившееся сердце, метавшееся в груди, как пойманная птичка в клетке, она почти не обратила на это внимание.
Зигрид, войдя в библиотеку почитать свежие газеты, обнаружила Ирис сидящей там без движения, с широко открытыми глазами, перед черной шкатулкой, – и Зигрид стало насколько любопытно, что она подошла к сестре и обняла ее за шею.
– Ты еще злишься на меня? – спросила она тихо. – Не сердись, Ирис, порой я сама не знаю, что говорю, ведь иногда я так несчастна!
Ирис вздрогнула, но из оцепенения вышла лишь отчасти, и прозвучавшая у ее уха просьба Зигрид о прощении показалась ей довольно бессмысленной.
– О да, – произнесла она механически и вымученно. – Мы же сестры. Нет, я больше не сержусь. Я просто вышла из себя, ведь я так любила папу…
– Знаю, – сказала Зигрид, остановив взгляд на шкатулке и лежащем рядом с ней письме. – Ты хочешь прочесть его? Или уже? – спросила она, кивнув на вещи.
Вместо ответа Ирис взяла одной рукой письмо, другой – одну из лежащих на столе косточек-гладилок
[161]
[Косточка-гладилка – инструмент, применявшийся в переплетном деле для сгибания листов бумаги: это хорошо отшлифованная пластинка, длиной до 15 см, шириной около 2 см, толщиной 3–4 мм в средней части и 1 мм по краям.]
и медленно вскрыла ею конверт, не повредив печати. При этом из него выпал маленький, завернутый в шелковую бумагу предмет – его Зигрид подняла с ковра и развернула.
– Ах, – сказала она, показывая искусно сработанный двойной ключ
[162]
[Двойной ключ (берлинский) – ключ с двумя одинаковыми бороздками.]
, – вот и волшебный ключик от этого тайного сокровища в черном бархате. Открыть?
Ирис только кивнула – она не смогла бы ни согласиться, ни возразить, ибо ее вновь охватила ужасная слабость. Зигрид восприняла этот немой знак как естественное движение и поспешила им воспользоваться. После пары неудачных попыток ей удалось отомкнуть двойным ключом оба замка шкатулки. С торжественным «Сезам, откройся!» Зигрид откинула крышку и обнаружила, что шкатулка лишь вместилище для другой, прикрытой внутри белой бумагой, очень простой, продолговатой, высокой и узкой картонной коробки, оклеенной темной кожей и перевязанной крест-накрест шелковыми лентами, которые удерживали незакрепленную крышку.
Ирис не сделала никакого знака, не произнесла ни единого слова, чтобы остановить ее, так что Зигрид достала из шкатулки картонную коробку и водрузила ее на стол.
– Развязать ленты? – спросила она, и Ирис снова кивнула, как автомат, не отрывая взгляда от коробки; руки с открытым письмом лежали на коленях, будто никаким усилием воли она не могла бы ими пошевелить.