Белые розы Равенсберга

Зигрид в этих поездках принимала участие редко. Для нее слишком заметно и ощутимо было родство душ, связавшее Ирис с ее женихом, при этом ей казалось, что ее саму отделяет от них высокая стена. Не будучи духовно обделенной, во многом даже и интеллектуально богатая, она все же не обладала тем теплым воодушевлением, которое отличало интересы Ирис в духовной сфере. И хотя Зигрид старательно работала над своим умственным развитием, Ирис всегда опережала ее – она двигалась вперед с сердечным жаром. Усердие Марфы – пыл Марии

[124]

[Марфа и Мария – персонажи Нового Завета, сестры Лазаря, олицетворение двух различных подходов христиан к жизни: практичная Марфа и созерцательная Мария.]

. В этом состояла разница между ними, непреодолимая пропасть.

О сцене в церкви Бадиа Зигрид со Спини не обмолвились ни словом. Он, как и прежде, бывал у Эрленштайнов, его принимали вежливо, но отнюдь не поощряя его поклонение перед Зигрид. Также он часто встречался с графом и его дочерями на вилле Кризопрасов, однако там он больше времени посвящал сияющей бедной Саше, которая, кстати, в качестве свадебного подарка для дяди тайно писала портрет Ирис, – Ирис, в подвенечном уборе и фате, благоуханной и нежной, как сама поэзия.

– Настоящее искусство – когда пишешь с любовью, – сказала она, сияя, когда Спини, которого она посвятила в свой «сюрприз», похвалил ее работу и сделал это очень убедительно.

Поскольку Ирис, естественно, приходилось позировать каждое утро по меньшей мере час, то князь Хохвальд не был в полном неведении относительно природы ожидавшего его подарка, тайной для него оставалось лишь,

как

это будет исполнено…

Граф Эрленштайн очевидно наслаждался счастьем ребенка, которого принял как родного и давно уже считал собственной плотью и кровью. Если он и стал более молчаливым, чем прежде, то не из-за эгоистических переживаний от предстоящей разлуки с «солнышком» – его самочувствие значительно ухудшилось, в чем он и признался Зигрид, которая часто заставала его в поздние часы за бумагами и просила поберечь себя.

– Кто знает, много ли у меня еще времени? Нужно кое-что привести в порядок! – говаривал он.

В конце концов время пролетело, и флорентийская весна достигла пика своего очарования. Это было накануне первого мая, в сумерках. Ирис и Зигрид сидели в комнате последней, обе задумчивые и говорили мало. Юная невеста пребывала в праздничном, приподнятом настроении, весьма объяснимом накануне торжества, а Зигрид, усталая, печальная и с тяжелым сердцем, в котором происходила честная, но тщетная борьба с демонами ревности, зависти и ненависти – их дикие голоса становились все громче по мере приближения момента, когда Марсель Хохвальд и Ирис навсегда соединят свои жизни, – казалась спокойной. Убальдо бесшумно поставил на боковой стол лампу, опустил жалюзи. Ирис сидела в низком кресле, скрестив тонкие руки за головой и с широко открытыми глазами грезила наяву о миртах, фимиаме и свадебных песнях, о море, которое омывает ее новый дом, и, конечно, – о князе, сделавшем ее такой непомерно счастливой…

Зигрид расположилась в углу дивана и смотрела прямо перед собой – свет бил ей прямо в глаза, она встала и набросила на колокольчик лампы тонкое красное покрывало; комнату тотчас окутал приглушенный розоватый свет, и белое платье Ирис окрасилось в цвета вечерней зари. Эта картина оказалась такой прекрасной, что Зигрид тотчас пришло на ум, как это

его

очарует, когда он вскоре придет сюда и…

Одним движением она сорвала с лампы красную вуаль, убрала ее в выдвижной ящик и рылась в нем, пока не отыскала зеленую, которой и прикрыла лампу. Теперь свет, так приятный ее глазам, походил на лунный – таким он был слабым, приглушенным и волшебным. Глаза Зигрид снова нашли Ирис, и платье, и лицо которой теперь обрели зеленоватый оттенок, и если бы не ее открытые глаза, то она могла бы показаться мертвой, так много этот зеленый свет отнял красок у ее нежного и в то же время жизнерадостного облика.

Мертва! Если бы она действительно сегодня, накануне свадьбы, умерла!.. Сердце Зигрид при этой мысли сбилось с хода, и, стоя рядом с лампой, она не могла оторвать взгляд от обращенного к ней нежного профиля Ирис, который на темной синеве кресла казался выточенным из алебастра. Мертва!.. Что сказал бы Марсель Хохвальд, что сделал, если бы, придя сегодня, обнаружил свою невесту мертвой? О, его боль разорвала бы в клочья душу и ей, Зигрид, но ее сочувствие поддержало бы его, утешило и, возможно, его сердце склонилось бы в конце концов к прекрасной утешительнице… Сперва, конечно, лишь для того, чтобы говорить о покойной, а потом – кто знает! – потом он мог бы и полюбить…

Ирис вздохнула тяжело-тяжело, опустила руки и откинула голову назад, на спинку кресла: веки почти полностью прикрыли фиалково-синие глаза, в которые он всегда так восхищенно вглядывался, будто никак не мог налюбоваться…

Из светло-голубых глаз Зигрид, которые требовали сравнения скорее с бирюзой, чем с нежными незабудками, почти полыхнуло красным в сторону спокойного бледного лица, и эта вспышка, казалось, застыла и зафиксировалась.

Ирис сделала движение рукой, словно защищаясь от чего-то, но ее рука тяжело и безвольно опустилась, веки сомкнулись окончательно, и черты обрели странную неподвижность.

Затаив дыхание, нагнувшись вперед, Зигрид стояла и неотрывно смотрела: способно ли желание, мысль убить наверняка? Ирис умерла? Она лежала в кресле без движения, дыхания не слышно – тихо-тихо, как сама смерть!.. Или во всем виноват обманчивый зеленоватый свет?.. Медленно, бесшумно, как зачарованная, Зигрид двинулась вперед, пока не оказалась рядом с сестрой. Белые розы, которые Ирис сегодня приколола к платью, пахли дурманяще и сильно, грудь казалась бездыханной, и неужели то была лишь магия зеленой вуали, наброшенной на светильник, или на спокойные черты и вправду легли цвета смерти?..

Ужас охватил Зигрид: что, если ее греховные убийственные мысли были услышаны? Она хотела окликнуть Ирис по имени, но язык не слушался, хотела прикоснуться ко лбу сестры, но не смогла пошевелить даже пальцем. Тут в дверь тихонько постучали – боже, боже, вдруг это уже Марсель Хохвальд!.. Едва передвигая ноги, Зигрид пошла прочь от кресла… Как она посмеет взглянуть ему в глаза? Как скрыться от него? Но это оказался не Марсель Хохвальд, а кавалер Спини, который, еще раз постучав, открыл дверь.

– Прошу прощения, дамы, – сказал он, входя. – Граф, когда обо мне доложили, направил меня сюда и сказал, что сам вскоре за мной последует…