Страница 38 из 129
– Из сердца, – повторил он, тронутый до глубины души. – Ирис, верите ли вы, что это самое сердце – ваше юное, чистое, ничем не растревоженное девичье сердце могло бы полюбить этого старого мужчину, меня? Я имею в виду не доверчиво-детскую любовь, но великую, святую, безусловную и безграничную любовь невесты…
Он замолчал в наиглубочайшем, сильнейшем движении, так как она внезапно побледнела и стояла перед ним, оцепенев, широко распахнув испуганные глаза и сжав руки.
Он взял ее руки в свои и низко склонился перед ней.
– Ирис, я люблю тебя всем сердцем, – сказал он просто и потому очень убедительно.
– Возможно ли это? – сказала она, и дыхание ее прерывалось. – Я, наверное, сплю… Вы любите меня, вы, явившийся мне как бог Солнца, полюбили меня? Меня, бедную глупую девчонку, недостойную внимания такого мужчины, как вы… О, не шутите со мной так!
Тогда нежно, любовно он заключил ее в объятья и поцеловал в бледные губы.
– Благодарю за это невольное, сладчайшее признание в любви, – сказал он тихо. – Итак, ты и правда хочешь стать моей? Ты, юная, расцветающая весна, и я, стоящий на пороге осени? Любишь ты меня настолько, чтобы совладать с годами, которые пролегли между нами?
– Я ничего не знаю про годы – знаю лишь, что должна или любить вас, или умереть, – ответила она тихо-тихо, словно на исходе сил.
– Ирис, милая моя невеста…
И она стояла безмолвно, прильнув к его груди и онемев от нахлынувшего всеобъемлющего счастья, в большом тихом зале, сквозь открытые окна которого проникала весна, с ее солнечным светом и ароматами цветов, свежая, сильная тосканская весна с ее терпким привкусом, как будто заодно с северным Бальдером
[109]
[Бальдер (Бальдр) – в германско-скандинавской мифологии один из асов, бог весны и света.]
.
И то были мгновения чистейшего блаженства для сердец, которые через эту сладкую тягу, чудесную силу той любви, что сильнее самой смерти, так быстро и всевластно нашли друг друга.
Как гром и молния среди ясного неба, любовь обрушилась на Ирис и князя Хохвальда: последнему все было ясно, как солнечный свет, с самого первого момента, а Ирис ощущала ее как сладкую загадку, для которой не находила решения. Зигрид, задав прошлой ночью вопрос: «Ты любишь его?» – грубо сорвала перед нею этот покров, и в тихие одинокие ночные часы Ирис осознала, что только последние двадцать четыре часа наполнены для нее чудесным ощущением счастья.
И теперь она и вправду его невеста! Это кружило ей голову – пришлось даже закрыть глаза, так потрясла ее уверенность, что он ее любит, и все крепче обхватывала она его руку, тогда как он боялся увидеть, что она исчезает, как прекрасный сон о любви и счастье, и думал, как должен теперь беречь и охранять это новое, юное счастье…
Из краткого блаженства их обоих вывел звонкий смех под окном – компания собиралась внизу, чтобы совершить экскурсию по вилле.
– Давай на людях сегодня побудем еще посторонними, – сказал князь, отпуская свою невесту-эльфийку. – Завтра я приду к твоему отцу просить твоей руки. Чувствуешь ли ты себя достаточно спокойно, чтобы непринужденно встретить остальных?
Ирис улыбнулась ему снизу вверх с окончательно прояснившимся лицом и ответила с чувством:
– О, все во мне так спокойно, так мирно. Это оттого, что я, благодаря тебе, безмерно счастлива.
Князь поцеловал ее чистый лоб с таким благоговением, словно его губы коснулись реликвии. Потом он быстро шагнул к окну и выглянул наружу.
– Если почтенное общество ждет графиню Ирис и меня – мы уже наверху, – крикнул он вниз.
– Мы так не договаривались! – засмеялась мисс Фуксия. – Отделяться нехорошо!
– Хорошо, мы все аннулируем, – откликнулся Хохвальд, – и обещаем в качестве покаяния все наши предварительно полученные знания использовать во благо общества.
Зигрид, едва услышав слова князя, отшатнулась как ужаленная, первой вошла в здание и поспешила наверх, не ожидая сопровождающего. Она обнаружила Ирис и князя перед фреской Франчабиджо и подкралась к ним сзади тихо, так тихо, что ее шаги по каменному полу не были слышны.
– Цицерон – это действительно портрет Козимо. Тогда среди сильных мира сего существовал обычай превозносить себя сравнением с Античностью, – только это и услышала она из уст князя, когда повернулась уже и Ирис, спокойная, веселая, с чудесно прояснившимися глазами.
– Разве не отличная это была идея: осмотреть виллу истинно con amore
[110]
[С любовью, любовно (ит.).]
, вместо того чтобы слушать премудрости мисс Фуксии? – произнесла она дружелюбно.
– Отличная! И кто первый предложил? – испытующе спросила Зигрид.
– Собственно, графиня Ирис – она поделилась со мной мыслью, что будет очень жаль промчаться по столь значимому месту с людьми, которые не имеют к нему ни малейшего интереса, – объяснил князь. – И так как я полностью разделял это мнение, то предложил стремительный побег, и идея полностью оправдала себя. Мы осмотрели всю виллу.
Зигрид механически кивнула – о, если б она оказалась на этом месте! Но Ирис казалась такой спокойной, такой невозмутимой… Если бы что-то произошло, это сумасбродное дитя непременно чем-нибудь да выдало бы себя!.. Зигрид Эрленштайн не знала о том, что счастье дарит покой и уверенность.
Потом подоспели и остальные, и началась та самая групповая экскурсия по вилле под болтовню, с беглым осмотром, которому ничего не стоит обернуться настоящей пыткой, если хочется посещаемое место рассмотреть как следует. Только когда в старом дворце очередь доходит до общительных призраков, внимание слушателей несколько сосредоточивается, чтобы потом спровоцировать скептиков на шуточки. Чичероне, которого прежде князь отослал, теперь вновь объявился в обществе, рассчитывая на щедрые чаевые. Он с приятной широтой поведал о не ведающих покоя духах великого герцога Франческо I и Бьянки Капелло, которая ночь за ночью показывается на пути из маленькой столовой в спальню; ее уже многие видели и смогли узнать по портрету кисти Бронзино
[111]
[Алессандро Аллори (1535–1607) – итальянский художник.]
, по рыжевато-золотым волосам, белому лицу с маленьким ртом, ямочкам на щеках и большим карим глазам – опасная, нечестивая, губительная красота!
– Если б только кому-то из нас удалось лицезреть такое прекрасное привидение, – вздохнул Борис Кризопрас.
– Тоска по прекрасным
женским