Страница 22 из 129
о свержении Медичи в тысяча четыреста семьдесят восьмом году, и разве нельзя предположить, что убийцы Джулиано Медичи, который единственный в итоге пал жертвой этого заговора, свою опасную переписку с единомышленниками хранили именно здесь? И хотя никаких доказательств тому не существует, могу поспорить, что бумаги и Джироламо Риарио, и Рафаэлло Сансони Риарио прятали тоже где-то здесь. А в случае нежеланного визита достаточно лишь пары стремительных движений – и бумаги падают с опустившихся полок на пол, и двое подозреваемых, находящихся в наибольшей опасности, укрываются в этом пространстве, пока угроза не миновала. Эту сцену так легко себе представить во всех красках!
– Вот жуть-то! – сказала Ирис с расширившимися глазами. – Нет, папа, этот дворец будто ждал именно нас! Разве это не счастье для нас, любителей старины? Покинутый дом, с укрытиями, где можно замуровать излишне любопытных, тайниками и привидениями, – привидениями, говорю я вам! Убальдо только вчера именно по этой причине попросил другую комнату! И находятся же люди, которым и вправду больше нравятся современные дома с анфиладами миленьких комнат!
– О, да и там, должно быть, нередко обнаруживается комната Синей Бороды, – парировала Зигрид.
– Да, как сказал один английский поэт: «There is a skeleton in every house»
[72]
[«В каждом доме есть свой скелет» (англ.) – фраза Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863).]
, – со вздохом согласился граф Эрленштайн. – Ну а теперь проворнее, дети, давайте заполним тайный шкаф Пацци-заговорщиков моими безобидными сокровищами… И вынимай осторожно, Ирис! Зигрид и так доставит хлопот обмахивать с них пыль и передавать мне!
Все семейство с величайшим усердием принялось за работу, и связки писем, манускрипты и собрание рукописей высокой ценности исправно раскладывались в тайнике. Но, как часто бывает при таких перемещениях, вдруг обнаруживаются сокровища, забытые или затерявшиеcя в старом хранилище, какие-то интересные вещи, которые при свете дня вдруг вновь пробуждают наш интерес; вот и граф обнаружил альбом с редкими или чем-то примечательными союзными гербами
[73]
[В геральдике союзные гербы – гербы объединенных в силу брачных или иных связей родов.]
; он сам их некогда добывал из разных источников, годами коллекционировал, а потом, с течением лет, почти забыл о них. Он так увлекся находкой, что совершенно забросил свою часть дела, так что сестрам пришлось выкладывать распакованные вещи на большой дубовый стол в центре комнаты, чтобы можно было унести отсюда хотя бы сам ящик.
Зигрид как раз взяла в руки цилиндрический картонный футляр, из которого выпало деформировавшееся донышко, и на пол выскользнул пергаментный свиток. Зигрид подняла и то и другое и воскликнула удивленно:
– О, генеалогическое древо Эрленштайнов! Как интересно!
– И где же там мы? – полюбопытствовала Ирис, встав на цыпочки, чтобы видеть лист, который Зигрид развернула на пюпитре, и прошлась пальцем от поколения к поколению.
– Но, папа, ты же значишься здесь еще холостяком, – воскликнула Зигрид после паузы. – Можно я впишу нас и маму?
– Да-да, – пробормотал граф Эрленштайн, едва ли услышавший ее.
Ирис принесла с рабочего стола у окна письменные приборы и протянула перо Зигрид, которая тут же, громко все проговаривая, вписала в пергамент своим мелким, круглым и аккуратным почерком следующие сведения:
– Итак – граф Людвиг… родился тринадцатого марта одна тысяча восемьсот сорокового, женился двадцать второго июля одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года на Анне Марии Фердинанде фон Шпиттельберг… родившейся семнадцатого августа одна тысяча восемьсот сорок пятого, дочери такого-то… Умершей девятнадцатого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого. Дети… Зигрид Мария Жозефа и Ирис Мария Жозефа, обе родились первого мая тысяча восемьсот шестьдесят девятого года в Каире. Из этого, Ирис, по Пифагору и Адаму Ризе
[74]
[Адам Ризе (1492–1559) – учитель арифметики, написавший учебник счета на немецком языке, широко распространившийся. Ризе, как учитель счета, был популярной личностью даже в среде простого народа.]
следует, что нам скоро стукнет по девятнадцать!
– О да, бремя лет вот-вот нас раздавит… – вздохнула Ирис, и глаза ее заблестели озорством.
Между тем граф Эрленштайн все же обратил внимание на дочерей и подошел к пюпитру, стоя у которого Зигрид дополняла генеалогическое древо. Его прекрасное благородное лицо побледнело, гримаса боли искривила рот, так что Ирис испуганно воскликнула:
– Что такое, папа?
– Ничего-ничего, малышка, – тихо ответил он, в его голосе звучала боль. – Просто увидел имя вашей матери…
– Да, – сказала Ирис и прижалась к отцу с самой сердечной теплотой, той теплотой, что легко вызывает встречный отклик сердца. Зигрид обернулась и поцеловала руку отца, и это тоже было от души, но не шло ни в какое сравнение с располагающей к себе солнечной повадкой Ирис.
Зигрид вновь склонилась над генеалогическим древом и промокнула свою еще не высохшую запись. Внезапно она обернулась.
– Папа, я и не знала, что у тебя есть сестра… Или была?.. – сказала она удивленно, указывая на запись рядом с именем отца. – Мария, родилась девятого октября одна тысяча восемьсот сорок второго.
Лицо графа Эрленштайна исказила еще более сильная гримаса боли – он вздохнул глубоко, так глубоко, что это прозвучало почти стоном, и еще сильнее прижал Ирис к своей груди…
– Да, – сказал он устало. – У меня была сестра.
– И мы до сих пор ничего о ней не слышали – разве это не странно? – спросила Зигрид, которая не могла видеть лицо отца. – Я не помню, чтобы и мама когда-то о ней упоминала. Она… она умерла? – добавила она нерешительно.
– Да, – ответил граф Эрленштайн так жестко, что Зигрид испуганно подскочила.
– О, папа, я и вообразить не могла, что мой вопрос так тебя заденет… – проговорила она со слезами на глазах.
Граф Эрленштайн снял руку с плеча Ирис, поцеловал ее в лоб, отошел на несколько шагов, прошелся туда и обратно, тогда как дочери молча, растерянно и с испугом следили за его метаниями. Через некоторое время он совладал с собой и подошел к ним уже спокойным.